Глория Му
Вернуться по следам

Автор предупреждает, что все события и герои вымышлены.
Любое совпадение с реальной жизнью – случайность.

Книга первая

Глава 1

Как залетела моя мама – не знаю. Я не о технической стороне вопроса, тут все ясно, я о том, что рожать ей было никак нельзя (порок сердца) и как они с папенькой не уследили за этим шустрым сперматозоидом – неизвестно. Почему она не сделала аборт – тоже остается загадкой. Маменька была врачом. И папенька был врачом. И все их друзья были врачами. И друзья их друзей. Проблем бы не было.
Но вот – решили рискнуть.
Мало того – папенька, воспользовавшись безответностью беременной женщины, утащил ее из столиц в какую-то немыслимую глушь, где ему, папеньке, предложили место главврача и уездную больничку в виде кучи мусора.
Разные люди на протяжении всей папиной жизни задавали ему один и тот же вопрос: в своем ли он уме?
Вот и в этот раз не обошлось. Ну сами подумайте: вместо того чтобы давать взятки, искать хороший роддом, обольщать профессуру, он увозит больную жену к черту на рога, где из всех доступных медицинских услуг – только он сам. Но папа знал, что делал.
Он посадил маму в большой кирпичный дом на большую арабскую кровать, которую выиграл в карты (да, папенька был не просто долбанутым – он был долбанутым покерным), выписал из далеких краев мамину польскую родственницу, чтоб приглядывала, а сам принялся отстраивать больничку.
Через девять месяцев там было лучшее оборудование, которое только можно было найти, и лучший штат врачей – таких, знаете, молодых львов, которых папенька сманивал откуда только мог, обещая, что «будут деньги, будет работа, только славы не будет – будем сидеть тихо, как мыши, чтобы эти не лезли».
«Эти» – у папы так называлась советская власть, которую он сильно не любил. Воевать с «этими» не имел ни времени, ни желания, поэтому решил просто спрятаться подальше.
Итак, рождение героя. Ну что сказать? Роды были ужасными. Маменька чуть не отдала Богу душу, ребенка спасли чудом (слава молодым львам). Не знаю, почему ей не сделали кесарево, роды продолжались много часов, а результат мог быть и получше. Я родилась слишком маленькой, синей и, что со мной ни делали, лет до пяти упорно ползла к могиле.
Но папенька был упертым, поэтому разработал целую методу по дальнейшему вычухиванию меня и маменьки. С мамой дело заладилось, а со мной вот пришлось повозиться.
Папенька баронствовал в невеликой украинской деревеньке, и тамошние места славились бабками-знахарками. Папа ездил, знакомился, проявлял уважение – и они таки делились опытом. Устоять было невозможно, его всегда бабы любили, всех возрастов. Очень высокий, за два метра ростом, черноглазый, веселый – ну как такому откажешь? Бабки спрашивали: «А чего ж ребенка не везешь?» А он отвечал: «Я сам, вы только научите».
Как видите, у него получилось. Я все еще здесь.
Но папенька не забывал и о деле. За два года его больничка поимела славу и в окрестностях, и в ближайшей столице. Потянулись люди. А он был не только «золотые руки» и «золотая голова», он был неплохим дельцом, мой папенька, и деньги зарабатывать любил и умел.
Денег надо было много: молодым львам, чтобы не разбежались; больнице, чтобы не развалилась; любимой жене, чтобы не скучала, и самому папеньке – на его маленькие слабости. Маленьких слабостей хватало: карты, книги, бабы, оружие, красивые вещи, охота. Собаки, да.
Я уже говорила? У моего папы было пятнадцать собак.
Будучи не только долбанутым картежником, но и долбанутым охотником, он держал три смычка гончих (это шесть голов, если вдруг кто не знает). Как кого звали – не помню и породу точно не назову. Мне кажется, что русские – рыженькие такие, с серыми жопками. Гончие – смешные собаки, сами разговорчивые и любят, чтобы с ними поговорили.
Папенька почти не спускал меня с рук, когда не был занят на работе (бабки насоветовали, мол, ты свою дохлость при себе держи, грей, тогда, может, и не помрет), поэтому кормить собак, натаскивать собак – это все было со мной.
Гончие жили в большом вольере, и папа заходил туда с двумя ведрами в одной руке и со мной – в другой. Меня он сажал на солому, а сам вываливал корм в корыто – собаки орали, толкались, даже пытались драться, было весело.
Папа никогда не пользовался арапником – только голосом. Был у него такой фокус, мне и самой потом пригодился.
Как-то раз собаки вырвались из вольера и устроили жуткую драку во дворе (помним, да, что было еще девять, кроме этих). Побоище было страшное – тут же куры еще да гуси, визг, рык.
Папенька (со мной на руках, как водится) вломился в эту кучу и заорал (а голос у него вполне росту соответствовал): «Сидеть!!!»
И сразу начался тихий такой сракопад – собачки загупали задницами об землю и умильно посмотрели на папу – что, мол, кричишь? Вот, мы уже сидим все.
Кстати, и вам советую, если вдруг собака неуправляемая, оставьте все эти «ко мне» и «фу». Собаки довольно быстро соображают, что к чему. А вот если хорошо натаскать хитрую тварь на «сидеть» – все, она у вас в лапах. «Будет сидеть. Ясказал». Только не торопитесь. Сначала добейтесь, чтобы эта команда выполнялась безукоризненно, а потом уж пускайте ее в ход.
Да, про гончих. После кормежки мы все шли гулять в ближайший прилесок – папе не хватало рук, поэтому меня он сажал в рюкзак, а псов вел на сворках.
«Собаке надо бегать», – говорил папа. А еще: «Суки лучше кобелей, они хладнокровные и управляемые». А еще: «Никогда не лезь к собаке, когда она ест».
Было два кобеля и четыре суки. Время от времени они рожали еще гончих, а так как все папины собаки (ну, почти все) были голубых кровей, то, распродав пару пометов, папенька отправлял маменьку в Болгарию – отдохнуть и развеяться.
Дальше. В доме жила пара вельштерьеров – редкие тогда собаки, – кобель и сука. Ну, вы понимаете. Когда они рожали новых вельштерьеров, папенька их продавал, и…
Из норных была еще фокстерьер Адочка – тихая такая сучка, любила в шкафу сидеть. Бывало, что и запирали ее там, и она весь день развлекалась, прогрызая ходы в куче ватных одеял. Шкаф откроешь – а там Адочка, вся в вате, как Снегурочка.
Был еще легаш, курцхаар Ангел. Головастый, забавный, очень умный. Вообще легавые – странные собаки. Вот вроде бы впечатлительные, внимательные к миру, умные, интеллигентные псы. Соображают как никто. А все же гопники – и морда в крови и перьях, и говно жрут, и чувство юмора – так себе. Я иногда думаю, что сама чем-то похожа на них – вот вроде две «вышки», и лицо такое обманчиво-интеллигентное, и умею быть оскорбительно-вежливой. А на самом деле люблю тяжелую работу, жареное мясо и поржать. А матом-то…
Я опять отвлеклась, а список кораблей всего-то до середины. Продолжим.
Итак, украшение дома и царица полей – пекинес Тиффани. Для своих просто Фани.
Папенька привез ее из Москвы, – разумеется, купил на выигрыш. Умудрился пронести щенка в самолет во внутреннем кармане пиджака. Лететь было недолго, меньше двух часов, собака б&#243;льшую часть времени спала, но иногда все же просыпалась и начинала скулить. Стюардессы удивленно оглядывались, а папенька, мой долбанутый красавец-папенька, делал им глазки и сам начинал прискуливать, «как песик от восторга перед вашей несравненной красотой, дорогая, мне, пожалуйста, коньяк». И что вы думаете? Сошло с рук, улыбались и давали. Коньяку.
Охраняли двор два местных волкодава-полукровки. Нигде и никогда я таких собак больше не видела – мосластые, гигантские, серо-бурые монстры. Спокойные – никакую живность не обижали; в семье сохранилась фотка: младенец-я стою между передними лапами одного из них, как в воротцах. Рабочий прием был – всех впускать, никого не выпускать. До дальнейших распоряжений. За щенками прилетали даже из Сибири пару раз.
Папенька принципиально продавал щенков подальше, кстати, «чтобы кровь не портить». Исключение – щенки гончих для взяток местным «главарям партии». Они приезжали к нам раз в год, в сезон, с «проверкой». Папенька вел себя как мать Тереза – кормил, поил, развлекал охотой и даже ни разу никого не обыграл в карты и не отколотил.
Собака Рекс, восточно-европейская овчарка. Было ему лет восемь, и с папой их связывала сложная мужская дружба – кто-то кому-то там спасал неоднократно жизнь в драках с поножовщиной (да, и эту простую русскую забаву папа любил), их «многое связывало», пес появился «до мамы», и отец его не бросил, повез с собой в новую жизнь. В деревню, в глушь, короче. Пес не признавал никого, кроме отца, даже на маму взрыкивал, и поэтому, когда родилась и зап&#243;лзала я, мама настояла, чтобы Рекса посадили на цепь. И Рекса посадили на цепь.
И вот когда мне исполнилось два года, я задумалась: что за ерунда, все собаки пасутся на воле, а этот чего на цепи? Непорядок.
Ага, и пошла отпускать собаку с цепи. Собака, надо сказать, ничего плохого мне не сделала – так, понюхала и облизала голову. И все бы у нас было хорошо, кабы не Зося, моя польская нянька. Зося, увидев, где дите, молча (чтобы не провоцировать пса) бросилась меня спасать. А я спряталась у Рекса в будке.
И тут начинается чистый Дюма-отец.
Папенька оказался недоступен – оперировал как раз. Дома была только мама – заболела потому что. И вот картина: мама, поднятая с постели страшным известием, бежит в ночной сорочке, босая и простоволосая, и волочет за собой немаленькую папину двустволку. Добежав до места, понимает, что этим зарядом можно уложить не только пса, но и меня, и будку разнести. Садится на землю и рыдает, красиво заламывая руки. Зося тащит из дома папин плащ, укутывает маму, садится рядом и прозаично плачет. Рекс рычит и не подпускает их ко мне.
Нет, я не была жестоким ребенком, я попыталась вылезти из будки и успокоить маму с Зосей. Но этот номер не прошел. Пес, рассудив, что не стоит выпускать дите к этим нервным женщинам, затолкал меня обратно, еще и задницей вход заложил для верности.
Так мы провели два часа, все устали, и собака тоже. Поскольку женщины больше не делали попыток отнять меня, Рекс залез в будку, где мы с ним и проспали мирно до папенькиного прихода.
Папенька, пришедши, был в шоке. Маму он любил, волноваться ей было нельзя, так что надо было срочно кого-то убить. Но кого? Собаку? За что? Меня? Так надо было объяснить ребенку, почему ко всем собачкам можно подходить, а к этой – ни-ни. Разве что Зосю, поскольку недоглядела. Но уж на женщин папа никогда руки не поднимал. Да и сидели мама с Зосей в одинаковых соплях по колено, куда уж тут бушевать…
Папа достал меня из будки, а я, хоть и сонная, помнила про ружье, поэтому сразу заканючила: «Папа, ты же не убьешь собачку? Она не виновата, я сама к ней полезла, папа, не убивай собачку, пожалуйста…»
А папа сказал, что никто никого убивать не будет и что за глупости.
Мало того, Рекса, как прошедшего тест на безобидность, отпустили с цепи.
Ну и последний – дворовый песик Мишенька. Местные дети сломали ему в щененстве лапы и бросили в пруд. Папенька его из пруда вынул, детям вломил, собаку вылечил. Мишенька все равно остался колченогим, но был игручим и добрым, «моя» собака, детская забава, таскался за мной хвостиком.
Умер он, когда мне было три года. Не знаю отчего – заболел и умер. От меня почему-то это дело скрыли. Почему? Загадка. Я была деревенской девочкой и знала, что детей делают, а не находят в капусте, а про смерть – что она бывает и как выглядит…
Мне наврали, что собачка потерялась. Я плакала, тормошила взрослых, просила идти искать Мишеньку, но взрослые реагировали вяло. Они-то знали, что Мишенька надежно зарыт под яблоней, чего ж его искать.
Но я-то была «в папу», упертой. Сбежала со двора и отправилась искать Мишеньку по окрестным дорогам. Проблуждав не один час, умаявшись и обревевшись, я встретила странного пса – по виду помесь овчарки и лисицы. Не знаю уж, что на меня такое нашло, но я, рыдая, бросилась собаке на шею со словами: «Мишенька! Это ты, Мишенька? Ты вырос? Мишенька, пойдем домой, там все тебя обыскались…»
Фигня в том, что собаки даже не были похожи. «Мой» Мишенька был небольшеньким гладкошерстным рыжим песиком, а «этот» Мишенька – ну я уже сказала. Вот представьте себе овчарку, только рыжую и очень лохматую. Хрен его знает, ключевое слово – «рыжий», что ли?
Новый Мишенька охотно согласился со мной идти, а я даже не заблудилась и нашла дорогу домой.
Дома был армагеддон. Меня искали везде – в лесу, на речке, по погребам. А тут я сама прихожу, да еще с новым Мишенькой.
Влетело, конечно, но не так чтобы… Зато стали выпускать «на улицу» – ну со двора.
Мишенька оказался спокойным как валенок и таким же умным. Научился всем собачьим трюкам, умел прикидываться дохлым по команде и даже «служить» – что было непросто в исполнении. Мне серьезно не хватало роста, поэтому рабочий процесс выглядел так: я цепляла приныканную загодя котлету на длинную палку и водила этим делом у пса высоко над головой, а Мишенька, с трудом поднимая свою тушу, становился-таки на задние лапы, помавая передними в воздухе. Как цирковая лошадь.
А спустя года три меня из-за Мишеньки выгнали из детского сада – и никакой папин авторитет не помог.
Мишенька таскался за мной неотступно, и, пока я находилась в заключении, он спал в клумбе под окнами.
А у меня была одна беда – я очень плохо ела. Настолько плохо, что набить меня пищей могли только папа или Зося ценой нечеловеческих усилий.
Воспиталки в детском саду натурально меня воспитывали. Поэтому, когда все дети уже спали в тихий час, я все еще сидела над тарелкой этого дурацкого борща или этой сволочной манной каши.
Переупрямить меня было сложно, воспиталкам надоедало, и они шли мучить других детей.
Тогда я открывала окно и звала Мишеньку. Пес запрыгивал с улицы и пожирал все – и борщ, и котлету, и кашу, и даже кисель.
Правда, назад на клумбу он ни фига не хотел, так что приходилось его обманывать. Я указывала на подоконник и говорила: «Барьер!» И Мишенька, простая душа, прыгал. А я закрывала окно.
Этот праздник продолжался недели две – воспиталки радовались, что все-таки меня сделали, только жаловались отцу, что ребенок неаккуратно ест.
Ну спалились мы, конечно. Заведующая вошла как раз, когда Мишенька вылизывал кисель из стакана.
Может, и обошлось бы, если бы она просто разоралась, но она схватила меня за руку и дала подзатыльник. Мишенька ее и прикусил, не стерпел.
Скандал был дикий. Папенька извинялся, давал взятки, но из сада меня погнали безвозвратно.
Вот поэтому, дорогие мои, собак я не боюсь. Совсем. Даже не понимаю, как это – бояться собак. Когда я была маленькой и мне говорили: «Осторожно, это чужая собака, кусается», я удивленно отвечала: «Дура она, что ли? Чего ей кусаться?»
Но я и не нагличала с собаками никогда – если уж зверь никак не хотел дружить, то я и не лезла. А если появлялась необходимость чего-то от него добиться – добивалась без хамства, со всем уважением, только лестью, обманом и уговорами.
И это все о собаках, а про детство – дальше.
Я много болела в детстве, действительно много и с размахом – пневмонии, ангины, температура под сорокет, а еще аллергия на цветочную пыльцу и парфюмерию. Если моя бедная мама имела неосторожность надушить себе запястья или укладывала в ванной волосы при помощи лака, то я в детской начинала отчаянно вопить. Запах был нестерпимым – как будто меня били в лобешник поварешкой.
Взрослые, к сожалению, оказались не особо умными и не могли связать два этих факта: мамины духи – мои вопли.
Я заговорила в одиннадцать месяцев – они меня вынудили, вы понимаете. Надо же было объяснить этим тупицам про духи и про манную кашу, да много чего еще.
С серьезными болезнями дело обстояло похуже – тут разговоры не помогали. Особенно паршивым было то, что даже при самой высокой температуре забытье не касалось моего лба своим милосердным крылом (а? Каково! Сестры Бронте передают привет Дюма-отцу). Я почти всегда была в сознании; ну так только, по мелочи – стены кружились, потолок падал мне на грудь и дышать становилось совершенно невозможно… В общем, чувствовала я себя, как жук, которого злой мальчишка посадил в коробочку и трясет. Не лучшие дни в моей жизни.
Ясное дело, как только мне становилось полегче, я стремилась покинуть помещение.
Пару раз крепко навернувшись с кровати, я разработала методу безопасного спуска – сперва сбрасывала вниз все подушки и одеяло, а потом кулем валилась сама.
Ходить я не могла (была слишком слаба, да и голова кружилась), но со страшной скоростью на четвереньках устремлялась к двери на улицу – там Зося и ловила меня. Тогда я принималась жалобно упрашивать ее: «Милая Зосенька! Отпусти меня! Я так хочу на солнышко!»
Зося глотала слезы, но выпустить меня боялась и как-то нажаловалась отцу. Папенька почесал репу и сказал:
– А не трогай ее, Зофия, посмотрим, куда поползет.
– Да как же! – испугалась Зося. – Она ведь снова заболеет!
– Заболеет – вылечим, – бесстрастно отвечал папенька. – Выпускай.
И точно, никуда я не делась – выползла на середину двора и уселась на дорожке, вымощенной бетонными плитами. Там и сидела – как ящерица на разогретом камне.
Папенька снова почесал репу, потом принес с чердака старую дверь, набросал на нее соломы и в это гнездо усадил меня с книжкой, а Зосе велел забрать меня часа в четыре – до того, как подкрадется вечер с этой его росой и прохладой.
Я сидела на соломе, как королева в изгнании, и читала вслух гусям и собакам, которые любили устроиться рядом.
Да, читать я научилась довольно рано – и вы бы научились чему угодно, если бы по четыре недели подряд вынуждены были проводить в постели.
На второй день рождения папенька подарил мне кубики-азбуку (ну знаете, такие, с буковками на бочках), а к пяти годам я уже перечитала почти все, что было в доме, включая большую медицинскую энциклопедию в шестнадцати томах (просто она стояла на самой нижней полке, ну и с картинками). И когда какой-нибудь неосторожный гость (а у нас частенько бывали гости) хватал меня и начинал сюсюкать: «Ах, какая хорошая девочка! А ты расскажешь мне стишок?» – я обычно отвечала: «А давайте я вам лучше о твердом шанкре расскажу. Это так интересно! Вот погодите…» – и бежала в библиотеку, и волокла оттуда тяжелый том, и раскрывала у гостя на коленях, и входила в подробности, ага.
Гость бледнел и морщился, а если сам был врачом, то ржал. Но в любом случае оставлял меня в покое.
Я не очень-то любила гостей – да, духи, одеколон и все такое. Из всех это прощалось только специальным папиным (раз в полгода к нему приезжали покерные – играть). Но как раз эти-то меня не тискали, а вовсе наоборот.
В папином кабинете раскладывали карточный стол, гости рассаживались, я терлась поблизости, и обязательно находился один засранец, который говорил:
– Генрих… – У папы было королевское имя, однако в сочетании с отчеством – Васильевич – это звучало отнюдь не величественно. – Генрих, убери-ка своего вундеркинда от стола.
– Ей четыре года, – смеялся отец.
– Да? А не с ней ли мы сегодня беседовали о созвездии Ориона? Ну-ка, деточка, какие самые яркие?
– Беллатрикс, Ригель и Бетельгейзе, – хмуро отвечала я.
– Отличная память, – насмешливо хвалил гость и выжидающе смотрел на папу.
– Ты невежлив с дамой, – холодно говорил отец и ставил для меня стул позади своего.
Но я знала, что это отвлекает папу, поэтому, во-первых, стала меньше трепаться, а во-вторых, перед игрой шхерилась на книжной стремянке у стеллажей – оттуда все было прекрасно видно.
Мне очень нравилось за ними наблюдать, очень. Они были такими прекрасными, такими спокойными, холодными и точными – как папины кинжалы, висевшие над диваном. И, несмотря на эти спокойствие и холодность, где-то на втором часу игры воздух в комнате сгущался, начинал дрожать, как от зноя, и меня охватывала странная свирепая радость. Мне так хотелось к ним!
Папа пробовал учить меня игре, но мама, увидев, ударилась в слезы и запретила ему, а с меня взяла обещание никогда и ни при каких обстоятельствах не брать в руки карт.
– Но почему? – возмущалась я.
– Хватит в доме одного игрока, – твердо отвечала мама.
Так что я могла только смотреть и сплетничать с папой после игры (в день игры он не укладывал меня спать, они засиживались до утра, а я сливалась часов в десять, во время перерыва, – чтобы Зося не пришла меня искать).
Гости уезжали следующим днем, обычно до полудня, а мы с папой забирались на голубятню – «отдохнуть от отдыха», как он говорил.
Папа подбрасывал голубей в небо, свистел, размахивал курткой. А потом мы сидели на теплой крыше и болтали, наблюдая за птицами.
– Папа, правда, они похожи на рыцарей Круглого стола? – спрашивала я.
– Кто? Голуби? – удивлялся отец.
– Нет же! Те твои друзья, что уехали…
– Не думаю… Нет, пожалуй, нет, – задумчиво говорил папа.
– Почему – нет? Ведь покер – это как поединок, разве нет?
– Ну, понимаешь… Азартные игры – это не очень хорошо.
Но я-то видела, что это – очень хорошо, и рассерженно требовала:
– Папа! Не обманывай меня!
– Ну ладно-ладно. – Голуби начинали опускаться, поэтому папа еще немножко свистел и прыгал, а потом садился рядом со мной и рассказывал: – Ты права. Покер – это такая битва для цивилизованных мужчин. Чтобы можно было друг друга победить… но не калечить. – Тут он улыбался. – И вообще, игры и любовь – это все, что осталось нам, бедным искателям приключений. Такие дела, дружище. – Папа трепал меня по волосам.
– Почему – все? А путешествия? А Тур Хейердал?
– И это игра. Ведь ему не нужно было на самом деле плыть на плоту, понимаешь? Необходимости не было. Полно всяких самолетов и пароходов. Да и в самом путешествии не было необходимости, по существу. Ничто не толкало его в путь – ни голод, ни угроза жизни, ничего такого. Просто игра, приключение, ставка – жизнь, выигрыш – знания. Понимаешь, о чем я говорю, дружище?
– Да… – Я неуверенно кивала. – А любовь тогда почему приключение? Потому что приключается? Вот я… я же тебя люблю? Разве это игра?
– Я тоже тебя люблю, маленькая, – папа целовал меня в нос, – просто любовь бывает разная. Как тебе объяснить…
– А! Я поняла! Это как в книжках, да? Как Ла Моль и Маргарита? Да?
– Да. – Папа смотрел на меня с сомнением. – Ты слишком много читаешь, дружище. Понимаешь хоть что-нибудь из того, что прочла?
– Конечно, да, – обиженно отвечала я, – что же я, дурочка?
– Тогда расскажи, что ты поняла про Ла Моля. – Папа смотрел на меня лукаво.
– Ну… Он был очень смелым, но не очень вежливым, – бойко отвечала я, – и поэтому погиб. Вот если бы он тогда подал руку палачу, тот бы пощадил его, как пощадил Коконнаса. Это значит, что надо быть вежливым и любезным… со всеми людьми, а не только с теми, кто тебе по душе… так, на всякий случай… Вот что я поняла из этой книги, папа.
Папа так хохотал, что опустившиеся было голуби снова взмывали ввысь, заполошно хлопая крыльями.
Отсмеявшись, он хвалил меня:
– Ты молодец. Прости, что сомневался, ты все очень хорошо понимаешь, я рад.
– Так это ты от радости смеялся? – подозрительно спрашивала я, а папа с серьезным видом кивал.
Потом мы кормили голубей и чистили клетки.
Птицы лезли отцу в руки как глупые толстые дети, садились на голову и на плечи. У него был дар – внушать доверие и животным, и людям. Он любил и понимал все живое, и казалось, Бог создал его, чтобы приводить мир в порядок – чинить, лечить, собирать по кускам человеков, зверей и птиц, налаживать то, что плохо работает.
Когда мои родители приехали в деревню, папа не имел никакого представления о «сельском хозяйстве». Спустя полгода у него был лучший скотный двор в округе. Куры, гуси, свиньи, собаки, голуби – все у него процветали и размножались как заведенные (и он зарабатывал на этом, деньги его тоже любили).
Он отстроил заново больницу, привел в порядок больничную конюшню, подарил местной библиотеке треть своих книг, устраивал детские праздники, добывал для местного клуба новые фильмы и заманивал туда столичные труппы, мимоходом подбирал больных ворон и собак с перебитыми лапами, успевал воспитывать меня, любить маму (и, увы, изменять ей), играть в свой покер и на рояле («Не для музыки – для пальцев» – так он говорил), писать статьи и шляться по всяким конференциям и симпозиумам. Жизнь плясала вокруг него веселым смерчем, затягивая в свой танец всех, кто оказывался поблизости.
Он был хорошим организатором, талантливым хирургом, прекрасным отцом. Он был хорошим человеком? Скорее, интересным. Честным точно не был – картежник, бабник, авантюрист. «Мошенник» – так называла его мама, когда они ругались, а надо сказать, они были скорее красивой парой, чем хорошей, и ругались частенько.
Обычное дело, если женщина скандалит – значит, она боится, а папа… О да, он умел подбросить повод для опасений.
Мама боялась за него и боялась остаться без него, и она кричала, выпуская этих черных птиц страха, свивших гнездо в ее сердце, она кричала, что его посадят и его ребенок вырастет сиротой. Она спрашивала, почему он не может быть как все, а он устало отвечал:
– Аня, если бы я был «как все», ты пошла бы за меня? – И начинал ходить по комнате, монотонно, как медведь по клетке. – И что значит – как все? Уехать в город, сесть завотделением, бренчать в чужих кухнях на гитарке, ругать власть и ждать в то же время от нее подачек? Так? Как этот твой великолепный Павел? «Эта власть мне ничего не дала», – говорит тридцатипятилетний мужик, рассказывает анекдоты про Брежнева и мнит себя диссидентом! Аня, это смешно! Совок давно перестал быть тюрьмой народов, теперь это – детский сад народов. И люди ведут себя, как ленивый внучок-подлиза при дедульке-маразматике: тырят мелочь из карманов, выпрашивают подарочки, ябедничают и смеются над ним за его спиной… А я – взрослый мужчина, Аня, взрослый… Я не нуждаюсь ни в чьих подачках, что мне надо – я сам возьму. Я должен созидать, строить, работать, в конце концов, не отчитываясь о каждом своем шаге перед этими лживыми надутыми свиньями…
– Но, Генрих, – тихо говорила мама, – ты здесь, в этой глуши, занимаешься куроводством… Ты, хирург от Бога, тратишь свое время неизвестно на что… А мог бы делать свое дело, получить кафедру… Тебя ведь все уважают…
– Получить, получить, получить, – горько и зло повторял отец, – получить кафедру, получить квартиру, получить «получку»… Кто же мне даст, Аня, то, что мне нужно? То время, что я трачу на куроводство здесь, там я потрачу на лизание задниц… Иначе никто не даст мне работать, ты же знаешь.
– Но люди же живут. И работают как-то, – робко возражала мама.
– О да, как-то живут… Но я так не могу. Кем ты меня видишь? Лицемерным докторишкой, царственно принимающим взятки от больных и студентов? Бьющимся за польские «стенки» и чешское стекло – как у всех? Выслушивающим кляузы на свой моральный облик? Я – не персидский ковер, меня нельзя свернуть и поставить в угол, мне мало там места. Мало. Мало! Им не важно, хороший я врач или плохой, милая, им важно, чтобы я был послушным. А я – не ребенок.
– Я совсем тебя не понимаю, Генрих, совсем, – мамин голос делался грустным, – прости…
Тогда папа подходил к ней, садился рядом:
– Тебе скучно здесь, малыш? Хочешь, съездим куда-нибудь? – Он целовал ее ладонь, прижимал к щеке.
Они тихо мирились, а я выползала из-под арабского столика и уходила к Зосе.
Я обнимала ее за ноги, и знаете, что я вам скажу? Конечно, мужчинам нравятся короткие юбки, но детям нравятся длинные. За них так удобно цепляться! Зося не носила длинных юбок, она, как все деревенские женщины, носила уродливые платья чуть ниже колена и редко снимала фартук.
Какой она была? Я почти не помню, потому что никогда не задумывалась над этим. Она была со мной всегда, от самого рождения, мое любимое теплое облако. Люди говорили, что она дебелая и белобрысая. Это значит, что она была высокой и сильной, с большой грудью и широкими бедрами, светловолосой и светлоглазой, с белыми бровями и ресницами. Я и теперь считаю таких женщин самыми красивыми, мне кажется, что эти пушистые белые ресницы – сплошная нежность, и я не знаю, как у вас, девушки, поднимается рука их красить.
Зося оставляла свои кухонные дела и спрашивала:
– Цо се стало, ясочко моя? Напугали они тебя опять?
Я кивала, тогда Зося брала меня за руку, мы выходили из дома, садились на деревянное крыльцо, она обнимала меня за плечи, и мы молча смотрели на вечернее солнце.
Мы сидели долго, и собаки, шатавшиеся по двору, подбегали к нам, приветливо виляли хвостами и укладывались рядом – получался такой пестрый живой коверчик.
Я прижималась к Зосе сильнее, но страх не уходил. Я боялась, что однажды папа с мамой разругаются насовсем или решат все же отсюда уехать, – и что тогда?
Все другие места не годились для жизни, так я думала, а мне было с чем сравнивать. Мы ездили в Болгарию, в Польшу, к моим дедушкам и бабушкам, живущим в разных городах (да, у меня все не как у людей – другие ездили к бабушке в деревню, а я – из деревни).
Неужели же они не понимают, думала я, что это место – самое лучшее из всех? Здесь все есть, и речка, и лес, и вот все эти собаки и другие звери – а их куда?
Солнце начинало лениво заваливаться за горизонт, а я так и не могла представить себе жизнь без собак.

Глава 2

Кроме собак, были и другие звери, конечно.
Когда я была маленькой, лет трех, мой папа подарил мне хомячка. Хомяк был хорош собою – розовенький, пушистенький, с черными блестящими глазками, я сразу его полюбила, и было нам счастье.
Однажды папа уехал в командировку дня на три, а вернувшись, спросил меня, как там мой питомец поживает.
Оцепенев от ужаса, я сказала: «Папа, я о нем совсем забыла».
Папенька бросился к клетке, хомяка мы застали в живых – он лежал такой несчастный, на мокрой подстилке, глаза открывать отказывался, и вообще, протягивал ноги дружбы.
Но все кончилось хорошо – папа реанимировал зверька, отпоил теплым молоком из пипетки. В награду за стойкость героическому хомяку был куплен еще один хомяк, и они вдвоем наделали множество замечательных хомяков. А я больше никогда никого не забывала покормить. Такие дела.
Могу добавить, что хомяки, рожденные им в союзе с другим хомяком, почему-то пользовались бешеной популярностью среди местных детей. «По хомяков» ходила вся деревня, была очередь, плелись интриги, что странно – деревенские дети обычно вполне равнодушны к грызунам, крыс и сусликов так просто мочили, и весьма жестоко. Но эти крохотные городские розовые твари быстро вошли в моду, и у кого не было хомяка – тот был лох.
А когда мне исполнилось четыре, папенька привез козу. Настоящую ангорскую козу, маленькую, пушистую, с янтарными копытцами и длинными, как у таксы, ушами.
Купил он ее по случаю – проезжал мимо какой-то ярмарки и подумал вдруг: а чего это мы побираемся и покупаем молоко у кого попало, если можно завести собственную козу? Ну и завел. Но поскольку в козах он не шибко рыл, то не учел одного важного момента – для дачи молока коза должна быть с козленком внутри. А приобретенное им животное было белым и невинным, как ангел.
Вникнув во все эти подробности козоводства, папенька повел себя неадекватно – вместо того чтобы отдать свежекупленную козу на поругание какому-нибудь козлу, он подарил ее мне, а сам купил еще одну – правильную. Эта была черной в рыжих пятнах и кудряшках и ждала козленка.
– А откуда она его ждет? – спросила я. – Из командировки? А он скоро приедет?
Папенька подавил смешок и объяснил, что она ждет, когда козленок родится. Что такое «родиться», я знала, поэтому сказала:
– Ну ладно, будем вместе теперь ждать.
Папенька был в восторге от коз.
– Смотри, какие красивые, – говорил он, усаживая меня на ограду загончика, – как грациозно они двигаются…
– Ага, как королевы, – кивнула я.
– Ну как мы их назовем? – спросил папа.
– Как королев? – Я задумалась. – Изабелла и Маргарита?
– Хороша же ты будешь, бегая по деревне с воплями «Изабелла!» и «Маргарита!», – расхохотался папа. – Нет уж, хватит одного нелепого имени в семье. – А увидев, что я надулась, добавил: – Ну сама подумай: «Генрих Васильевич со своими козами Изабеллой и Маргаритой» – это же смешно! Давай что-нибудь попроще, а?
– Жучка и Мурка, – обиженно буркнула я.
С появлением Жучки и Мурки жизнь моя изменилась – я стала настоящей серьезной деревенской девочкой и теперь каждое утро отправлялась на работу, пасти коз.
Занятие оказалось несложным и ничуть не мешало личной жизни и любой бесполезной деятельности. При одном условии: надо было правильно выбрать место, потому что эти козы жрут все. Даже так – Козы Жрут Все, все, до чего могут дотянуться, а учитывая, что это упрямые, резвые, дерзкие и на редкость сообразительные создания, умеющие к тому же лазать по деревьям, дотягиваются они до всего. И это все – жрут, да.
Папенька и сам в этом убедился, когда взял Жучку котиться в дом. Ну была у него такая привычка – забирать в дом щенных сук, вот и Жучка попала в эту категорию.
Выяснилось, что козлята здорово отличаются от щенков – они рождаются зрячими и уже через пару часов начинают скакать на своих четырех, с грохотом и меканьем носиться по дому и – угадайте – да, жрать все.
После того как мать с младенцем сожрали папины брюки, обрушили карниз в процессе поедания занавески, вступили в поединок с парой вельштерьеров и в пылу сражения разбили какую-то особенно любимую мамой вазу, папенька вынужден был признать, что козам в доме не место, и с почетом препроводил их обратно в загон.
Папа выглядел огорченным, и я поспешила его утешить:
– Ничего, пап! Я буду их воспитывать.
Но тут вмешалась Зося.
– Жучку не трожь, – строго сказала она, – у нее от твоих фокусов молоко пропадет!
И я стала воспитывать Мурку.
Козы легко учатся всяким трюкам, по характеру они нечто среднее между кошкой и собакой, наверное. Своевольные, наглые, любопытные и очень дружелюбные. А взгляд… Вот у вас есть знакомые козы? Вы знаете, что у них поперечные зрачки? И взгляд поэтому карнавально-безумный, с веселой бесовщинкой. Мурка легко выучилась танцевать, считать и давать лапу. Также в компании пса Мишеньки она освоила все «собачьи» команды (и знаете, животные легче обучаются бандой). Бедный Мишенька, он пережил несколько неприятных дней, когда я учила его лазать по деревьям. Я стыдила пса. «Вот видишь, Михуил, – говорила я, – Мурка научилась и «ко мне», и «фасу», и «сидеть», а ты что, не можешь на дерево влезть? Ну хотя бы на эту веточку, ну пожалуйста…»
Пес смущался и в конце концов научился запрыгивать на пологие ветки старого дерева, росшего на окраине деревни. Там мы и сидели втроем в жаркие дни, пожирая яблоки, а проходящие мимо деревенские плевались или крестились украдкой, глядя на нас.
Вот и все о козах, пожалуй.

Когда мне было пять, папа посадил меня на лошадь (если что, учат детей и помоложе).
При больнице была конюшня с двумя битюгами и одной гнедой плюгавой лошаденкой неопределенной породы, похожей на немолодую училку, с узкими костлявыми плечами и широкой оплывшей задницей. Ну да – учительница первая моя. Папа не мог со мной ездить – был слишком тяжелым даже для битюга, поэтому гонял лошадь на корде, когда было время. Еще деревенские мальчишки брали меня с собой на выпас, и с папой мы ездили в Киев, на ипподром – у него там были друзья. Но мне было мало, мало, мало, а одну меня не отпускали, так что я решила попробовать освоить другие виды транспорта.
С собаками затея провалилась – самые большие, волкодавы, сразу ложились, если я пробовала забраться им на спину, и лежали мохнатыми неподвижными колодами, пока не отстану.
С козой тоже не вышло, козы «козлят» гораздо лучше лошадей. Органичнее. У меня прибавилось шишек и ссадин, да и Мурка разобиделась смертельно, так что пришлось искать новую жертву.
Выбор пал на свиней (не гусей же объезжать, ей-богу).
Свиньи у нас были здоровенные, миргородские, и подходить к ним мне строго запрещалось – папенька мотивировал это тем, что негоже настоящему индейцу дружить с тем, кого он собирается съесть.
Жили они в двух загонах – в одном три взрослые свиньи и отдельно огромная пятнистая свиноматка с двенадцатью своими дочерьми (ну такой вот удался помет).
Я сейчас подумала о том, что ст&#243;ит в список жизненных интересов внести графу «трогать поросят». Вы когда-нибудь трогали поросят? Они та-а-акие горячие… И скользкие. И верткие. А еще у них смешные подвижные пятачки. И уши. И пушистые ресницы. И про хвостики все правда, они – штопором.
Вот есть же счастливчики, которые держат карликовых свинксов, вот кому свезло так свезло! Свиньи умные, и еще мне кажется, что они самые трогательные из всех зверей (да-да да! Их приятно трогать!).
Увы, мой опыт общения со свиньями был… мнэ-э-э… не очень. Я решила объездить свиноматку, посчитав, что с одной взрослой свиньей справиться проще, чем с тремя.
Разработав план-перехват (который, как известно, результатов не дает), я набила карманы хлебом и забралась на ограду загона.
Подманив потенциального скакуна (или скакунью?) поближе к калитке, я прутиком открыла щеколду и спрыгнула свинье на холку.
Ошалев от ужаса, несчастная скотина (не я) с истошным визгом вырвалась из загона.
Свинья носилась по двору, вертелась на месте, тяжело вскидывала зад, а я чувствовала себя Мюнхгаузеном на горячем трехсоткилограммовом ядре. Лаяли собаки, куры взлетали у свиньи из-под ног, с гоготом разбегались гуси. Родео продолжалось недолго, с минуту, а потом свинья сильно тряхнула головой, и я, перевернувшись в воздухе, гулко упала на землю. Открыв глаза, я увидела прямо над собой страшную свиную пасть с редкими длинными желтыми зубами. Я даже не успела понять, что испугалась, а уже, тихо пискнув, взбиралась на высокую акацию, росшую у нас во дворе. Кто не знает, акация – это такое колючее дерево. Очень колючее.
Вцепившись в тонкие ветки почти на самой верхушке, я взглянула вниз.
В воздухе кружились перья, похожие на бутафорский снег, по двору обезумевшие от собственного лая собаки гоняли поросят и домашнюю птицу, Зося, выбежавшая на крыльцо, кричала:
– Деточка! Ты меня слышишь? Деточка, держись! Крепко держись!
И только тогда я поняла, что она обращается ко мне. Я хотела помахать Зосе, но руки почему-то не разжимались, и я завопила в ответ:
– Зося, я слезть не могу!
– Держись, доця! Я сейчас! – снова крикнула Зося.
Зося с конюхом Петром, который помогал ей управляться со скотиной (не со мной), притащили лестницу, но она оказалась недостаточно длинной, так что был мне бонус за выдающиеся успехи в верховой езде в виде настоящей пожарной машины, и отдирал меня от дерева настоящий пожарный в шлеме.
Радость моя несколько померкла, когда мой спаситель, вручая меня папеньке, прибежавшему по такому случаю из больницы, порекомендовал порку как лучшую воспитательную меру.
Но у папеньки были свои методы. Под хор требующих моей крови голосов (а когда опасность миновала, наказать меня требовали все, даже Зося) папенька утащил меня в свой кабинет и приступил к воспитательному процессу.
– Дружище, что за дел ты натворила и какого дьявола? – спросил он.
Я, повесив нос, честно рассказала о своей необоримой тяге к верховой езде. Папенька задумался.
– Знаешь, с лошадками чаще никак не получится, – наконец сказал он, – ни у кого нет на это времени, ты уж извини. Но может быть, ты обойдешься велосипедом?
– Велосипед – фуфло, – скривилась я (у меня был трехколесный «Гномик», я уже давно на нем не ездила).
– «Фуфло» – плохое слово, – автоматически поправил папа, – надо говорить «фигня»… э-э-э… то есть «велосипед – это ерунда». Но я имел в виду настоящий велосипед. Двухколесный.
– Двухколесный?! – обрадовалась я, но тут же поскучнела: – Пап, я же маленькая… Не дотянусь до педалей…
– Ну есть такие детские двухколесные. Я видел в Киеве. Куплю тебе на следующей неделе, если пообещаешь никогда больше ни на ком без спросу не ездить. Идет?
– Идет! – Я прыгнула папе на шею, он прижал меня к себе, усмехнулся и сказал негромко:
– Эх ты, Стрелка Робин Гуда… Напугала как…
Через неделю папа привез из города два новеньких велосипеда «Зайчик-4» – мне и моему другу Игорьку.
Ну да. У меня был настоящий друг, человеческий детеныш. А вы как думали? Онли энималс? Я нашла его на дороге.
Одним летним днем мне выпал счастливый случай поиграть в Джона Сильвера – я сковырнулась с какого-то забора, ушибла колено и здорово хромала. Без попугая, увы, пришлось обойтись – куры ни на что не годились, а других кандидатов не было.
Ну и ладно, я набила старую авоську щепками и бумагой и, высвистав козу и пса, направилась к пересекавшему деревню большому ручью – или маленькой речушке? – собираясь построить, а потом потопить вражескую эскадру.
Я шла, старательно хромая, по деревне, весьма довольная собой – в сделанной из старой газеты пиратской шляпе с длинным петушиным пером, с прочным зеленым прутом в руке, который был то посохом, то шпагой, – и распевала пиратскую песню про йо-хо-хо и бутылку рома, пока вдруг не наткнулась на мальчика, играющего в солнечной дорожной пыли.
Тогда, тридцать лет назад, у всех парней были стальные шары – они выковыривали их из подшипников, которые воровали на колхозной автобазе.
Вот и этот играл в шарики, лежа на пузе, – знаете, такая игра, когда надо запулить их в ямку особым способом, что-то вроде детского бильярда.
– Привет, – сказала я. – Ты кто? Я тебя не знаю… А можно с тобой поиграть?
Мальчик посмотрел на меня, не поднимаясь с земли. У него было смуглое узкое лицо, тонкий нос и большие глаза цвета темного меда. Его волосы выгорели на солнце до странного платинового оттенка, и он был похож на марсианина.
– Со мной? Со мной никто не играет, – сказал мальчик.
– А почему? – Я присела рядом, вытянув неудобно забинтованную ногу.
– Мой папа – цыган, – мальчик сел, подобрав ноги по-турецки, и посмотрел на меня с каким-то злым высокомерием, – поэтому меня все дразнят и бьют.
– Ух ты! Настоящий цыган? С усами? С серьгой? – не поверила я.
– С усами, – мальчик невольно улыбнулся, – но сережек он не носит, ты что, он же не баба…
– Пираты же носят, – не сдавалась я, – а они редко бывают бабами… Ну то есть женщинами.
– Не баба и не пират, – отрезал мальчик. – А ты взаправду будешь со мной играть?
– Можно и подраться, если тебе так больше нравится, – я пожала плечами, – но знаешь, ты зря так злишься. Всех дразнят. И меня вот иногда дразнят докторенком, потому что мой папа – доктор, Генрих Васильевич.
– А, – кивнул мальчик, – вы живете в том большом красном доме. Ты – Глория, да? А я – Игорек.
– Очень приятно. А это мои друзья, Мурка и Мишенька.
– Какие же это друзья? – насмешливо спросил Игорек. – Это же просто коза и собака.
– Хорошие друзья, – обиженно ответила я, – а чего такого?
– Не могут собаки и козы быть друзьями, разве только в сказках, они же не умеют разговаривать…
– Еще как умеют. Просто ты не понимаешь на их языке.
– Ты, что ли, понимаешь?
– Нет, – вынуждена была признать я, – не очень еще понимаю. Это сложно, как по-индейски, там не только слова, но и всякие движения. Но можно выучить, если наблюдать их жизнь. Вот Миклухо-Маклай наблюдал жизнь аборигенов и понял их язык, хотя совсем ничегошеньки сначала не знал. Надо быть внимательным, вот и все.
– Что еще за миклухомаклай? – спросил Игорек, но тут Мурка мекнула и нетерпеливо переступила передними ногами. – А! Вот что она сказала?
– Она сказала, что устала стоять под солнцем на дороге, где нет ни листика, – снисходительно объяснила я. – Неужели сам не понял? Вообще-то нам пора, мы шли на речку делать корабли и играть в пиратов. И если ты не идешь с нами, то – пока…
– Иду, иду. – Игорек торопливо распихал шарики по карманам, и дальше мы пошли вместе. – А расскажешь еще про этого… как его… про индейский язык? И про пиратов? И откуда ты все знаешь, ты же вон какая маленькая? Тебе сколько лет-то?
– Книги надо читать, в них про все написано, – огрызнулась я. – Сам маленький! А мне уже четыре, но совсем скоро будет пять.
– И мне уже скоро будет пять. – Игорек напыжился, вытянул тонкую шейку, хотя и так был выше меня на полголовы (я была недомерком, если вдруг вы забыли, конкретным недомерком класса до пятого). – Читать я еще не умею, но ты не думай, я все равно знаю полно всего… Песни красивые знаю и сказок сто мильонов… И про Котигорошка, и про царя Кука, и про спесивого пана. Меня мамка научила! Ну и батько розказував – про то, как цыган чорта надурыв, и про Вайду… а еще смотри, чего я могу! – И мальчишка прошелся колесом. – А? Видела? Умеешь сама?
Он говорил взахлеб, скакал вокруг меня чертененком и улыбался так, что не улыбнуться в ответ было ну совершенно невозможно.
Я и улыбалась.

Глава 3

Мы с Игорьком почти весь день провели на берегу речушки с поэтическим названием Пояйла (вся глубина которого открылась бы вам, если бы вы могли измерить глубину речки).
Коза мирно паслась под ивой, а мы строили флот и пытались забросить кораблики подальше в реку, но Мишенька, дурачок Мишенька, кидался в воду и приносил их обратно с таким глупым и довольным видом, что отругать его язык не поворачивался.
Игорек болтал, кувыркался, бегал за псом и вообще ни минуты не сидел на месте. Нет, я тоже была подвижным ребенком и часто слышала от Зоси о пресловутом шиле в заднице, но по сравнению с этим мальчишкой я была просто тормозом.
Я думаю сейчас о том, что нам здорово повезло родиться в семидесятых годах прошлого века в деревне, потому что, если бы нас растили в двухтысячном какие-нибудь жители мегаполиса, не миновать бы нам диагноза «гиперактивность», детских психологов и всякой другой сволочи. А так мы совершенно безнаказанно росли на воле, лазали по деревьям, заплетали иве косы, играли в догонялки, до посинения плескались в речке – и ничего нам за это не было.
Мы подружились сразу и накрепко. Знаете, бывает такое чувство, когда пазл, в котором элементы неба и моря перепутаны, наконец собирается как надо. Вроде и было нормально, и можно было так оставить, но теперь вот – правильно.
Игорек был первым мужчиной в моей жизни, сказавшим мне те самые слова: «Пойдем, я хочу познакомить тебя со своей мамой».
Когда мы пришли, мама Игорька, тетя Галя, возилась в огороде, но мальчику так не терпелось похвастаться, что он сразу закричал, обращаясь к ее большой круглой заднице, обтянутой цветастой юбкой:
– Мамо, мамо! Посмотрите, кто у меня есть! Посмотрите на мою Глорию!
Тетя Галя, с усилием разогнувшись, повернулась на голос сына, вытирая тыльной стороной руки пот со лба.
Она была очень красивая, хотя вам, наверное, не понравилась бы. Сейчас ведь модно иметь детей, да? Иметь – в смысле любить… Любить – в смысле… Ну, в общем, вы поняли. Современная красавица должна выглядеть подростком – плоский животик, узкие бедра, долгие, тонкие ноги – чтобы ее поимели. То есть полюбили. Ну, в общем, вы поняли. И если женщина старше пятидесяти килограммов, то она считается бытовым монстром. А в тете Гале были все восемьдесят. Сисястая и крутобедрая, с милыми ямочками на щеках, улыбчивая и синеглазая… Глаза у нее были не голубые, а именно синие, как темный сапфир, такие синие, что издали казались черными.
Тетя Галя подошла к нам, вытирая руки о фартук.
– Дзыга (так родители называли Игорька, это значит «юла»), да ты себе, никак, невесту нашел? – ласково сказала она. – Ой, да какая ж красивенькая девочка! А сарафан у нее какой нарядный! Ну-ка, покажись, Глория!
Я послушно повертелась перед ней, а потом представилась по всей форме:
– Здравствуйте, тетя Галя, очень приятно с вами познакомиться. Мой папа – Генрих Васильевич, а мама – Анна Николаевна, они работают в больнице. Осенью мне будет пять лет. С вашим Игорьком мы уже давно познакомились – позавчера и теперь друзья навеки.
– Ты ж моя умничка, – умилилась тетя Галя, а Игорек снова захвастался:
– Мамо, она все умеет, все! И читать, и считать, и бегать быстро, и не боится совсем ничего, прямо как я! А еще у нее ученая козочка!
– Я знаю, Игореша, слышала про твою подружку, – сказала тетя Галя, прижимая к себе сына, а на меня глядя с некоторым сочувствием.
И тут надо отмотать немного назад и вбок, чтобы объяснить обстоятельства мизансцены.
Сначала о родителях Игорька – тут вполне душераздирающая история.
Они были не местными, а в деревне, как известно, не так-то легко стать своим, там и десять лет можно называться приезжим.
Папа Игорька, дядя Боря, был еще покруче моего – он был цыганом, как уже говорилось, а еще он водил КамАЗ. Мама же Игорька, тетя Галя, никаким цыганом не была, а была она славной и доброй украинской женщиной. Когда она полюбила дядю Борю, все ее родственники восстали против такого союза, но тетя Галя уперлась рогом и вышла-таки замуж за кого хотела. А потом еще сказала дяде Боре: «Коханый, тут нам счастья не будет. Все тут на тебя смотрят как на бандюка и в семью никогда не примут. Так давай отсюда уедем, и пусть на новом месте на нас обох смотрят как на чужих».
Ну и уехали они, и уже лет пять, как жили в этой деревне, и на них «обох смотрели как на чужих».
Любили они друг друга очень. Бывало, подъедет дядя Боря к дому на своем КамАЗе и бибикает, а тетя Галя такой пухлой ланью к нему бежит-бежит, разбрызгивая кирзачами грязь, а дядя Боря откроет дверцу, станет на приступочку, и обнимает тетю Галю, и приговаривает: «Галюся, моя Галюся! Моя царица!» И целует в очи.
Индийское кино просто, если вы понимаете, о чем я.
В общем, жили они долго и счастливо, и я не помню, чтобы у них были проблемы с односельчанами, а вот у Игоря были.
Никто не хотел дружить с мальчишкой, местные дети травили его, как зайца, и дразнили «цыганвой». Он мог бы, конечно, не ходить со двора, но был слишком горд для этого, да и материно тихое упрямство унаследовал в полной мере.
Теперь обо мне, обо мне. Друзей у меня тоже не было, но совсем по другой причине. Я была «баронской дочкой», мой папенька был самым влиятельным и богатым типом в округе, и у меня было все, чего не было у других детей, – книжки, игрушки, даже хомяки. Все. Нет, дети вовсе не отказывались со мной играть, тем более что папенька раза по три в год закатывал детские праздники, на которые собиралась вся деревня.
Мой день рождения отмечался как всенародный праздник, на Новый год меня торжественно выбирали Снегурочкой (не только из-за папы, еще я лучше и громче всех читала стихи), и я помню, как плакала, потому что мне-то хотелось быть Чиполлино, а папа утешал меня и объяснял про «долг перед людьми» и что потом, когда я отчитаю все положенные стихи и мы раздадим подарки (ну, не надо объяснять, кто был Дед Мороз, да?), когда начнется шум и гам, я смогу потихоньку переодеться в Чиполлино, уже для себя.
Нет, мне жилось совсем не плохо; как все любимые и балованные дети, я была доброжелательной и общительной девочкой, меня любили, в общем. Но. Я была не такой, как все, и если это сейчас читает какая-нибудь настоящая красавица, то вот она меня поймет. Знаете, эти красавицы, которые проводят жизнь в одиночестве, потому что «она слишком хороша для меня» и к ним боятся подойти. Тут подлость в том, что это никак не зависит от личных качеств человека, понимаете? Хочешь ты или нет, родился особенным – терпи.
Красавицей я не была ни тогда, ни теперь, но «красавицыной» жизни хлебнула. Не мед.
Да, если кто не красавица и не понял, объясню по-другому.
Как-то папенька привез мне из-за границы детскую железную дорогу. Ну, знаете, такая волшебная игрушка, с совсем настоящими маленькими поездами? Мы собрали ее дня за три, и папа предложил позвать других детей, чтобы повеселее было играть. Ну, позвали. Вы думаете, хоть кто-то в нее играл? Сидели кружком, подсунув под попы ладошки – чтобы руками не трогать удивительные паровозики, – и только восхищенно пускали сопельные пузыри.
Мы уж с папой и так, и эдак – нет, ничего не вышло. Пришлось нам устраивать показательное выступление; мы запускали поезда, поднимали шлагбаумы, разводили мостики, а детишки просто смотрели.
Ну вот. И я была как эта самая железная дорога – что-то вполне хорошее, но «не для нас».
Когда я подросла и меня стали выпускать со двора, ситуация не особенно изменилась. Добавилась еще одна проблема – я была самой умной, а этого не любят. Но я действительно была самой умной (извините) и нашла решение. Кстати, трюк работал потом и в школе, так что рекомендую.
Если к вам подкатывают с наездом «Ты че, самый умный?», надо сразу предлагать в глаз. После ряда жестоких драк меня простили и приняли в общество. Вот такой почему-то закон природы – ты можешь быть самым умным, если при этом ты самое распоследнее хулиганье.
Что еще? Со мной играли, но не дружили. Я придумывала игры, рассказывала байки (и дети часто ждали меня у ворот, чтобы послушать «про Монте-Крысу и того деда, ну расскажи, они прорыли ход, убежали из тюрьмы?») и показывала «цирк».
Мурке очень нравилось «представлять перед публикой» (а вы замечали, что многие животные падки на аплодисменты и внимание?). Коза кланялась, как цирковая лошадь, делала комплимент и с удовольствием плясала, закончив номер. Мишенька тоже много чего умел; любимыми номерами были «разговор» (это когда собака как бы отвечает на вопросы), «бабушка пришла» (пес заворачивался в тряпку и прикидывался спящим) и чехарда (коза и собака перепрыгивали друг через друга).
Дети, конечно, не относились всерьез к моим словам о том, что можно выучить всему этому любую собаку. Они воспринимали это как чудо.
Когда я видела, что животные устали, и заканчивала представление, детвора окружала нас и требовала: «Еще! Еще!» – было даже страшновато, знаете. Все лезут, кричат, и ничего нельзя объяснить. Нельзя было объяснить, что звери не автоматы, что они не могут скакать три часа подряд, – никто не слушал, все хотели, чтобы чудо продолжалось.
Мне пришлось научиться отказывать без объяснений.
«Успокойтесь, – говорила я, – мы придем завтра, а сейчас мы уходим».
И мы уходили куда-нибудь подальше. Не надо объяснять, почему я любила гулять одна?
Со взрослыми было не лучше. Деревенские называли меня «бiсова дитина» («чертово отродье», если по-русски), и не только из-за ученой козы.
Началась эта история, когда я была совсем маленькой, чуть старше года.
У Зоси заболела сестра, и она уехала в свой Львов недели на две, так что папа вынужден был брать меня с собой на работу.
И вот однажды он отлучился из кабинета, а к нему пришла одна деревенская старушка. Я уже довольно бойко болтала и, увидев незнакомую бабушку, высунулась из коляски и сказала:
– Здравствуйте, бабуся! Посидите, доктор сейчас придет.
Это была стандартная формула, я сто раз слышала такое от медсестер, но бабульку чуть кондратий не хватил – прибежавший на вопль папенька едва ее откачал, старуха все тыкала пальцем в мою сторону и беззвучно разевала рот.
Когда папа понял, в чем дело, он рассмеялся:
– Чего вы испугались, баба Вера? Это же не говорящая собака, а всего лишь говорящий ребенок!
Но баба Вера не видела говорящих детей такого возраста, деревенские-то начинали разговаривать не раньше двух, – и телега покатилась.
Надо сказать, полностью оправдала доверие старушки и поддерживала свою репутацию как могла – нет, не нарочно, просто так получалось. Все, все было в кассу – и все мои выходки, и то, что я умела читать, ну и звери тоже.
Не может же быть нормальным человек, разговаривающий с козой, да? А я вообще любила животных и не боялась их. Самые свирепые деревенские псы ластились ко мне и виляли хвостами, а случай с Ковбаской только утвердил деревенских в том, что я однозначно шайтан.
Сейчас буду сложно объяснять. Был у нас водовоз по кличке Яешня. Звали его так, потому что он купил как-то рыжего мерина на бойне и назвал его… правильно, Ковбаска. Деревенские же насмешники каждый раз спрашивали: «Ковбаска, а где твоя яешня?» – пока самого владельца меринка не прозвали… правильно, Яешня.
Так вот, вез этот самый Яешня как-то воду на этом самом Ковбаске, а этот самый Ковбаска возьми да и встань прямо посреди дороги, и ни с места. Конечно, деревенская дорога – это вам не Садовое кольцо, тем не менее какое-никакое движение застопорилось, проезжающие люди на чем свет стоит бранили Яешню, а тот никак не мог совладать с лошадью и, хоть был он мужчиной отнюдь не злобным, осерчал и стал нахлестывать Ковбаску по жопе со всей дури.
На ту беду лиса близехонько бежала, то есть я проходила мимо и, увидев такой беспредел, потопала к лошади, чтобы уговорить ее сдвинуться с места. Не спрашивайте, почему я была уверена, что получится. Была уверена.
Подойдя к Ковбаске, я обнаружила, что дело нечисто: мерин стоял, низко опустив голову, бока его были неестественно раздуты, уши прижаты. Яешня и сам бы это заметил, если бы его не дергали, а так он был озабочен только тем, чтобы убрать лошадь с дороги.
Я подошла к мужичку и попыталась схватить его за руку.
– Дядя Яешня! Дядя Яешня, – нудила я, – не бейте Ковбаску, он не капризничает, он заболел!
Но Яешня был слишком зол, чтобы меня слушать.
– Уйди, сопля! – прикрикнул он и оттолкнул меня.
Я больно шлепнулась на задницу, а Ковбаска не выбрал лучшего времени, чтобы тяжело опуститься на колени, а потом завалиться на бок. Лошадь повисла в упряжи, жутко вытянув шею и закатив глаза, а Яешня с ужасом уставился… правильно, на меня.
Подхватившись с земли, я подбежала к лошади. Ковбаска дышал с трудом, но дышал.
– Я за доктором, – сказала я оторопевшему Яешне и побежала к отцу (больница была близко, а ветеринар – только в колхозе).
Мне свезло, папа не был занят, а так как и сам любил животных, то без лишних разговоров прыгнул в свой «жигуленок» и съездил за ветеринаром.
У Ковбаски была колика, ему сделали каких-то уколов, подняли, поводили. Для мерина все закончилось хорошо. А вот для меня…
Казалось бы, чего особенного в том, что деревенская девочка разбирается в лошадях? А в том, что ребенок слишком много болтает? А в том, что человек учит всяким фокусам своего пса?
А вот по совокупности преступлений я была признана… правильно, бiсовою дитиною. На мое счастье, глаза у меня были серыми, а не черными, поэтому меня считали добрым бесенком, а не злым, так что никто меня не обижал и детей мною не пугали.
Но тетя Галя имела все основания смотреть на меня с жалостью (а если вы помните, с этого и начиналось лирическое отступление). Видите ли, в чем дело, если бы я даже умела летать, деревенские все равно считали бы меня «уродиком» и жалели – как теленка-альбиноса или двухголового цыпленка. Не имеет значения, что цыпленок чувствует себя прекрасно, здоров и счастлив – отличаться от нормы плохо, и все тут.
Мама Игорька не запретила своему сыну дружить со мной – хотя для парня, у которого и так были неприятности, я была не лучшим кандидатом в друзья, как вы понимаете.
Она была доброй женщиной, а может быть, и сама слишком хорошо знала, что значит «жить не по-людски»? Не знаю. По-моему, глупо объяснять такие вещи. Так же глупо, как объяснять, почему мы с Игорьком стали неразлейвода.
Конечно, были причины, я и сама могу назвать не меньше пяти, но зачем? Все эти разговоры о том, почему он ее полюбил, почему она его разлюбила, – такая печальная глупость, вы не находите? И хотя это легкомысленно с моей стороны, сейчас, когда все все знают о любви, я, наверное, всегда буду относиться к ней, как деревенские дети – к танцующей козочке. Без объяснений.

Глава 4

– А не боишься, что тебя тоже отлупят, если будешь со мной дружить? – с опасливым интересом спрашивал Игорек, а я беспечно отвечала:
– Подумаешь – отлупят! Мало меня лупили, что ли?
Нет, не то чтобы меня лупили много, но дралась я довольно часто, и даже Зося уже смирилась с тем, что я прихожу домой с битой харей, и почти не ругалась, а только орала солдафонским голосом: «Тр-р-р-р-ое суток ар-р-реста!» (У папы научилась.)
Но, видите ли, побить человека с большой собакой – большая проблема, поэтому мои драки обставлялись даже несколько парадно.
Для начала из толпы детей выбирался самый крепкий и здоровый мальчишка (ну, конечно, если я не с ним собиралась драться) – держать собаку. Мишенька был послушным псом, но совершенно не переносил, когда на меня поднимали руку; то есть даже бить было не обязательно, достаточно было просто замахнуться – и пес рычал, а если уж меня совсем начинали вбивать в песок, он мог не сдержаться и броситься на выручку, а это было нечестно.
Я говорила Мишеньке специальный код «лежать – нельзя – игра», мальчишка же должен был виснуть у пса на ошейнике и предупреждать ором дерущихся, если вдруг что.
Дрались мы один на один, остальные дети скакали вокруг и подбадривали бойцов визгом. Чисто бокс английский, в общем.
Но с Игорем-то все было иначе – его били кодлой, а так как он никогда не бегал и не просил пощады (ну есть такие люди), то, бывало, забивали почти до потери сознания, волокли к реке и бросали в воду (да, дети жестоки, потому что они – всего лишь маленькие люди, а никакие не ангелы). Как не утопили – загадка.
Ничего этого я не знала и продолжала думать, что двое на одного – это гнусность и что всегда можно договориться. Довольно скоро мне предоставилась возможность осознать свою ошибку.
Первая наша драка с деревенскими детьми прошла под знаком удивления с большой буквы «у» и с обеих сторон.
Дети страшно удивились, увидев меня в настолько неподходящей компании, кто-то даже поинтересовался, что я делаю с «этим цыганским выблядком».
Я же не менее удивилась, когда моих объяснений и призывов жить дружно никто слушать не стал, а где-то со второй фразы меня обозвали цыганской сукой и двинули в нос.
Честно сказать, первые минуты драки я позорно протупила – от удивления.
Меня никогда не били толпой – я уже говорила, а кроме того, когда люди, которых ты хорошо знаешь, даже где-то твои приятели, вдруг превращаются в кучу озверевших уродов, у которых одна цель – сделать тебе больно, по сути, без всякой причины, – это, несомненно, удивляет.
Так вот, мне разбили нос, подбили глаз и повалили с ног, а я все еще удивлялась, вяло брыкаясь.
Привел меня в себя собачий лай, и я, рванувшись из кучи дерущихся, завопила:
– Миша, фу! Миша, нельзя!
Собака неохотно улеглась, пряча нос в лапы (от соблазна), а меня ударили в спину, и, пропахав песочек своим (да носом же), я решила, что пришло время «грязных приемов», которым учил меня папа.
Меня схватили сзади, и я сильно двинула кого-то затылком в лицо, а потом добавила локтем по печени (кстати, я довольно долго – лет до восьми – путала право и лево, поэтому все время забывала, где она у человека – печень. Ну, и прежде чем ударить, тихонько спрашивала: «Печень, где ты?» – такая была привычка).
Деревенские дрались проще, били обычно в морду или в пузо, а сверхзадачей считалось повалить и забороть противника (при общем веселье – повалить и забить ногами), так что новинки, предложенные мной, – бить по ушам, по голени и кидаться под ноги – вызвали опять же некоторое удивление.
На меня навалились несколько человек, и я словно оглохла от боли. Все звуки слились в какой-то далекий рев, ну вы знаете, если когда-нибудь вас били, допустим, трое, а вы при этом не мастер боевых искусств, их никак, гадов, с себя не стряхнуть, двигаешься, как в киселе, лица нападающих наплывают глубоководными рыбами – бледные, с выпученными глазами и распяленными ртами, а кулак летит тебе в лицо так медленно, что почти всегда можно увернуться.
Игорек, насколько я могла его видеть, дрался на редкость жестоко, сбить его с ног было практически невозможно, а одного мальчишку он даже сильно укусил за щеку. Ну если уж тебя постоянно избивают всем колхозом – тут не до реверансов, я так думаю.
Я решила, что кусаться – это вполне эффективно, и тоже пустила в ход зубы. Укушенный взвизгнул и отдернул руку, а я наотмашь съездила ему по уху.
Ситуация становилась патовой – мы с Игорьком жались друг к другу, как два тщедушных злобных вороненка, нас окружали мордастые, белобрысые, как на подбор, деревенские дети, удивленные тем, что бить двоих, оказывается, совсем не так весело, как одного.
Это взаимное удивление нас и спасло – нам было понятно, что их по-любому больше, а каждому из них было страшно к нам сунуться.
– Ну ладно, хватит с них на сегодня, – неуверенно сказал Богдан, уважаемый человек среди мальчишек. – А ты, Глориечка, если не хочешь таких вареников каждый день отхватывать, не ходи с кем попало. Пошли, пацаны, ну их…
Мальчишки ушли, и я села в песок. Ко мне, виновато повиливая хвостом и поскуливая, подбежал Мишенька.
– А чего ты собаку на них не спустила? – Игорь сел рядом, ощупывая избитое лицо. – Ну, ниче, а вот в прошлый раз зуб выбили, но татко сказал – новый вырастет.
– Неспортивно, – ответила я на вопрос. – И что же, тебя каждый день так?
– Не, не каждый. Они ж не все время вместе ходят, а по одному боятся ко мне лезть. А ты ничего так дерешься…
– Папа научил. – Я осторожно потрогала пальцами разбитый нос.
– Та не бреши!
– Правда. – Я села поудобнее и стала рассказывать, почесывая пса за ушами. – Когда я выросла большая и меня стали пускать гулять одну, на маму напал ужасный ужас. Она все время боялась, что я упаду в колодец или с дерева, или меня кто обидит, или украдет какой-нибудь злоумышленник…
– Это что – «злоумышленник»?
– Ну, бабай. И мама так все время боялась, что потом и на папу напал этот ужас. И папа стал меня всему учить, как настоящего индейца, – чтобы всегда смотрела, куда наступаю, чтобы проверяла, не гнилая ли ветка. И драться тоже учил, чтобы защищать себя, понимаешь? Папа у меня – челябинская шпана, – с гордостью сообщила я, – он знает много всяких штук. Вот если за тобой гонится бабай – надо убегать и громко-громко кричать, если место людное. А если безлюдное – то наоборот, надо спрятаться и сидеть тихо-тихо. А если он тебя все-таки схватил, не надо плакать, а надо притвориться, что ты прямо доволен сидеть у него на ручках – вот так, – и я деланно улыбнулась, – а потом обнять его за шею и ка-а-ак дать вот сюда, – я показала на переносицу, – вот этим местом, видишь, тут у тебя как бы рожки, – и я провела пальцем по лбу, под кромкой волос, и Игорек тоже потрогал, – вот, и тогда он тебя обязательно уронит, и надо убежать. Или можно ткнуть в глаза, но это страшно, или по ушам ударить вот так, ладошками, но если дядька взрослый, у тебя может силы не хватить. А еще, если есть палка, можно стукнуть его сильно по почкам – это вот где – или под коленки.
Увидев, что у Игорька сделалось хищное и заинтересованное лицо, я строго добавила:
– Но детей так бить нельзя. По спине нельзя, по почкам и по голове, а то искалечишь насовсем. И в глаза конечно же, только песок можно, например, сыпануть, а пальцами нельзя тыкать, ты понял?
– Да-а-а. – Игорек задумался. – Ниче так у тебя папка, молодец, научил всему.
– Не, не всему, – вздохнула я. – Подножки не научил делать, неудобно было показывать, он слишком большой, а я – вон какая мелкая. Так только, объяснял, а это совсем не то…
– Ну, подножки-то я тебя научу, – обрадовался Игорь, – я спец по подножкам, вставай, щас прямо покажу…
– Погоди, давай сначала умоемся, – поднимаясь, сказала я, – кровь засохла, противно…
– А у тебя еще и фингал, – ткнул в меня пальцем Игорек и захихикал.
– А у тебя – целых два. Ты с ними на панду похож, – парировала я и тоже захихикала.
– Да-а-а, тебе смешно, – обиделся мальчик, – а я почти не вижу ничего, так распухло…
– Ладно, пойдем к речке. – Я примирительно взяла его за руку. – Только Мурку сперва найти надо. Вот чем сторожевые козы отличаются от сторожевых собак – они в драку без приглашения не лезут… А, вот она. – Я увидела Мурку на склоне холма и позвала: – Мурка! Мурка, ко мне!
Мурка бросила объедать кусты и подбежала.
– Моя хорошая… – Я стала гладить козу, а Игорек спросил:
– А она что, тоже кусается? Как собака?
– Нет, – ответила я, – но забодать может, она нормально «фас» работает.
– Эх, – Игорек погладил Мурку, охлопал по бокам, – вот кого надо было на этих натравить! И было бы… это… спортивно! Она ж не собака, так, побуцала бы их под жопы… и нам бы полегче было справиться.
– Нет, – подумав, возразила я, – ничего не вышло бы. Мишенька тоже бы на «фас» полез, ему только повод дай… Надо ей другую, что ли, команду придумать? Но переучивать тяжело…
Мы спустились к реке, умылись, а потом Игорек учил меня делать подножки, а я его – выкручиваться из захватов. В сумерках я засобиралась домой.
– Слушай, Дзыга, тут такое дело, – сказала я, – меня накажут за фингал, не будут со двора пускать три дня. Так всегда…
– Так я к тебе сам приду, – перебил меня Игорек.
– Да я об этом же. Не надо приходить. Если Зося увидит, что ты тоже битый, она еще запретит мне с тобой водиться.
– И ты не будешь? – Мальчик опустил глаза.
– Вот ты глупый! Буду, конечно, то-то и оно. Только это же врать придется или ругаться все время – Зося знаешь какая упертая? А нам это надо?
– Ладно, – нехотя согласился Игорек, – я тогда буду там поблизости кружлять, ты хоть выглядывай…
– Не надо, – вздохнув, попросила я, – ты вообще там не отсвечивай, потерпи. Для маскировки, как индеец… Идет?
Мальчик кивнул, мы пожали друг другу руки, и я побежала домой.
Предчувствия меня не обманули, да еще Зося была в голосе и закатила целый скандал, назвала меня холерой, а папу, который попробовал за меня вступиться, прогнала из кухни полотенцем.
– Да что ж это такое! – Я давилась супом, а Зося ходила вокруг, охлестывая себя боевым полотенцем от злости, как кошка – хвостом. – Да как же тебе не стыдно драться! Девочки не дерутся!
– Зося, что ты ерунду говоришь, как же не дерутся? Я – девочка, и я дерусь, разве не так? – назидательно отвечала я.
– Езуит!!! – Зося, в сердцах швырнув полотенце на стол, разъяренной слонихой утопала ябедничать отцу и требовать дополнительных мер воздействия на совсем отбившуюся от рук меня.
Но утром все наладилось. Меня никогда не наказывали работой, поэтому я очень любила помогать Зосе по хозяйству. Я покормила кур и собак, подмела двор, помыла пол в коридоре и вообще была такой лапочкой, что Зося смягчилась и позволила мне не обедать.
– Иди уже сюда, Попелюшка, иди, котлетку на, – добродушно позвала она меня. – Иди, посиди со мной.
Я не любила есть вообще. Думаю, если бы меня не кормили принудительно или хитростью, то я бы тихо и незаметно, как бабочка-однодневка, умерла от слабости. Даже после целого дня беготни я смотрела на еду с отвращением. Из всей пищи в мире я охотно пожирала только яблоки и котлеты, и бедная Зося наловчилась готовить эти котлеты из всего – даже из яблок.
Мы сидели на кухне у растворенного окна и придумывали, что еще будем делать днем. Летний ветерок обдувал мою побитую морду, котлеты были вкусными, а Зося была моя красавица – все было хорошо то есть. Но, угрызая котлетку, я чувствовала, что какая-то непонятная тоска угрызает меня.
Не с чего было тосковать на самом деле. Я очень любила эти «аресты», у маленьких детей ведь нет выходных, понимаете? Все время приходится заниматься своими детскими делами, никакого покоя. А дома было хорошо – можно спокойно почитать на дереве, или научиться у Зоси пришивать пуговицы, или научить Мурку новым трюкам. Мне очень нравилось ухаживать за животными, нравилось то, как разномастные собаки таскаются за мной маленьким отрядом, во все суют свои пуговичные носы – строго проверяют, а чем это я кормлю гусей? И куда это я пошла? И что это у меня в руках?
Мне нравилось чистить папиных гончих – и то, как они жмурятся от удовольствия и как дробно стучат задней лапой об пол (типа, это я сам так здорово чешусь, а вы, девушка, со щеткой со своей – нелепая случайность в моей жизни).
Мне нравилось сгребать навоз в конюшне (ну, извините), а потом рассыпать солому по чистому, мыть бабки лошадям, гладить их мягкие, замшевые морды, похожие на… э-э-э… гусары, молчать.
Я вообще удивляюсь – как я не провела с ними всю жизнь? Нет, не с гусарами – с животными. Я была совершенно, безоблачно счастлива – на скотном дворе, на конюшне, на псарне и тогда, и позже. Каким же ветром в голове меня вынесло оттуда?
Но в тот день нигде мне не было места – не сиделось, не читалось и не возилось. Даже Зося спросила, что это со мной, а я, мрачно буркнув: «Хочу на волю», утащилась за дом.
Там росла старая яблоня (мой личный кабинет).
Я взобралась на самую верхушку дерева, оставив внизу свернувшихся крендельками псов, и стала оглядывать окрестности. Был полдень, деревня словно вымерла, а мне вдруг сделалось грустно, оттого что Игорек послушал меня и не «кружлял поблизости».
Я скучала по нему.
Раньше я не умела скучать – даже если папа или мама уезжали надолго, я просто ждала их возвращения. Само собой, мне было грустно, но это ничуть не мешало заниматься своими делами. Папа и мама – они же были всегда и будут всегда, это понятно, а тут – ерунда какая-то.
Я полезла вниз, думая с досадой о том, что это же очень неудобно – так прикипеть к какому-то человеку, чтобы не уметь без него прожить и дня. Да и с чего бы вдруг? Ведь жила я без этого самого Игорька целых пять лет и чувствовала себя прекрасно. Я даже на него рассердилась. «Подумаешь, – бухтела я себе под нос, – Игорек какой-то! Вот привязался!»
Хотя это было глупо, ведь он ни разу не привязался, а вовсе и наоборот.

Глава 5

Война с деревенскими продолжалась почти все лето. Битвы случались, конечно, не каждый день, но временами нам с Игорьком крепко доставалось. Мы старательно осваивали народное боевое искусство, но учиться толком было не у кого – папа Игорька, дядя Боря, был мужчиной высоким и сильным, и ему в свое время приходилось следить скорее за тем, как бы кого не убить, поэтому никаких особых приемов он не знал. А к своему папе с подобными вопросами я приставать опасалась – меня и так ругали за постоянные драки.
Следуя привычке искать любую нужную информацию в книжках, я перекопала всю домашнюю библиотеку, но тщетно. Если бы дело было в начале девяностых, мне наверняка попалась бы какая-нибудь скверно отпечатанная книжонка «Воин Шао-Дао», но в то время – увы – ничего подобного не было.
Правда, античная история подсказала мне один стратегический ход, и как-то раз мы здорово навешали вражеской группировке, заманив мальчишек притворным побегом на узкий железный мостик, перекинутый через Пояйлу.
Кроме нас, никто из детей не уделял столь пристального внимания военной подготовке – им и так неплохо было, – поэтому первым сунувшимся мы моментально и жестоко набили морды, битые пытались отползти, небитые напирали, в рядах противника воцарились замешательство и ужас, и он (противник, а не ужас) был обращен в бегство (впервые за три месяца).
Игорек ликовал и даже исполнил прямо тут, на бережочке, победный танец Белого Орла (мы считали себя коварными и безжалостными ирокезами, извините), но я заскучала.
– Надо это прекращать. – Я задумчиво грызла травинку, глядя на реку. – Надо придумать какой-то ход. Меня скоро вообще из дому перестанут выпускать за битую морду.
– А что ты тут придумаешь? – пожал плечами Игорек. – Я же не перестану быть цыганом по-любому…
– Но может, они перестанут быть придурками?
– Не перестанут, так и знай. Но как мы их сегодня, а? Попомнят теперь! Трепещите, враги, я – страшный ирокезский вождь Быстроногий Хорек!
Мальчик скакал вокруг меня, принимая воинственные позы и молотя кулаками воздух. Вообще-то это я придумала дразнить его Хорек-Игорек, за ловкость и кровожадность, но сейчас рассмеялась:
– Где ты видел быстроногих хорьков? У них же совсем малюсенькие лапки! Пусть уж тогда «безжалостный»…
– Не, «визжалостный» мне не нравится, лучше – «непобедимый». Да, Непобедимый Хорек! – Игорек нахмурил брови и сморщил нос, чтобы выглядеть пострашнее, но мордочка получилась такой забавной, что я повалилась от смеха на песок.
– Ладно-ладно, смейся, – мальчик старался сохранить суровый вид, – мы все равно великие воины и победили этих трусливых койотов, а если полезут еще, то в следующий раз им придется и похуже…
Но в следующий раз все было иначе.
Почти на окраине деревни был пруд, в отличие от речки – довольно глубокий, поэтому детям нашего возраста ходить к нему запрещали, но все, разумеется, потихоньку бегали.
Мы играли в загадки, сидя на берегу пруда и пуляясь камешками в воду. Игорек знал сотни загадок, просто неисчерпаемое количество (у мальчика была феноменальная память), и я почти все отгадывала, кроме самых смешных (ну правда, мне до сих пор кажется, что «сидить дід за подушками і стріляє галушками» – это очень смешно, а отгадка скучная и все портит), поэтому хитрый мальчишка нарочно вспоминал загадки посмешнее.
Хотя в тот раз я спеклась на совсем обычной – про коноплю.
Игорек только успел сказать:
– Били мене, били, на шматочки порвали, у воді мочили, по траві валяли… – а я уже смеялась и показывала на него пальцем:
– Я знаю, знаю! Это ты, Дзыга!
– Чего ты, не дослушала даже, – начал было обиженно Игорь, но потом до него дошло, и он сам рассмеялся.
Мы валялись в песке, хохотали и кидались друг в друга какими-то щепками, но тут Мишенька вскочил и заворчал. Я оглянулась и увидела, что по дороге, поднимая клубы пыли, двигается толпа деревенских мальчишек. Небо было ясным, светило солнце, но мне стало тревожно, как перед грозой. Казалось, что единственное грозовое облако спустилось с неба и ползет теперь к нам – прямо по земле. Мальчишки как будто услышали мои мысли (а может, просто увидели нас) и что-то угрожающе заорали.
Мы встали. Игорь взял меня за руку.
– Что будем делать? – спросила я, не отрывая взгляда от дороги.
– Пойдем подальше от воды.
Мы отошли от пруда к дереву, под которым паслась Мурка, и вдруг Игорек сказал:
– Глория… ты, это… иди отсюда. Уходи, они тебя не тронут, они по меня идут… А я тут сам. Ты иди.
И тогда я впервые услышала это свое «дзень» – как будто в груди взорвался маленький хрустальный шарик с ментолом, стало холодно, и бесстрашно, и безрадостно. Я еще не знала, что так будет всегда, если понадобится принять неправильное решение, от которого невозможно отказаться.
– Ты что, совсем? – Я покрутила пальцем у виска. – Мы же друзья навеки, куда я от тебя пойду?
Обычно любую драку мы начинали весело, с индейскими воплями и насмешками над нападавшими, мы научились видеть друг друга и «работать» вместе – сталкивать мальчишек лбами, бросаться им под ноги, принимать «пас». Это было как танец или как двойное жонглирование крупными и сопротивляющимися предметами. Мы не боялись.
Однако в тот раз Игорь просто кивнул, не глядя на меня. Он стоял спокойно, но плечи у него были опущены и руки повисли как-то бессильно – словно он сомневался, что они ему пригодятся.
Мне захотелось его развеселить.
– Хорошо, что синяки еще с того раза не прошли, – сказала я, легонько толкнув Игорька локтем, чтобы он на меня посмотрел, – дома не так влетит.
– Точно. – Он все-таки улыбнулся. – Ладно. Пусть эти гады ближе подойдут, а там решим…
Но гады не спешили подходить поближе. Они остановились метрах в двух от нас, перестали орать, просто стояли молча. Мы тоже не двигались.
– Боятся подойти, – злорадно шепнул мне Игорек.
Оно, конечно, может, так и было. Но дело в том, что подходить они и не собирались. Есть одно старое, проверенное средство, вполне подходящее для таких случаев, описанное во множестве книг, в том числе и в Библии. Называется «побивание камнями».
Никто так ничего и не сказал, мальчишки даже не стали нагибаться за камнями, хотя вокруг было их довольно – крупных, круглых, с кулак младенца. Они принесли камни с собой, в руках, в карманах, и стали молча швырять в нас. Мы, честно говоря, не остались в долгу, но их было больше, кто-то подтаскивал боеприпасы, а кто-то только швырялся. Они действовали слаженно, не так, как обычно.
Они стали теснить нас в сторону пустыря, разбитого маленькими мусорными заборчиками на участки, где выращивали кормовую морковь и свеклу. В это время дня там никого не бывало.
Получить камнем в лицо – совсем не то же самое, что кулаком, и мы отступили. Мурка убежала, и я слышала где-то позади ее жалобное блеяние, а Мишенька жался к моим ногам. Он был бродячей собакой, а бывших бродячих собак не бывает. Он очень боялся камней.
– Давай на них! – крикнул Игорек. – Прорвемся!
– Нет! – прокричала я в ответ. – Миша не пойдет! Я не брошу собаку!
Я пыталась прикрыть лицо рукой, мне засветили камнем в локоть, и я зашипела от боли.
Мы отползали, отчаянно отбиваясь, пока не уперлись спинами в один из хлипких заборчиков. Отступать дальше было некуда, но мальчишки так и не подошли, они держались на расстоянии, все швыряя и швыряя камни.
Мишенька ополоумел от страха. Прижав уши, он свернулся креветкой у моих ног и только взвизгивал, когда в него попадал очередной камень. Я пыталась заслонить его, а Игорек старался закрыть меня, но мы оба были такие маленькие и хлипкие, что от этого не было никакой пользы.
Когда мне здорово разбили лоб, а Мишеньке подбили лапу, Игорек вдруг, тоненько зарычав, обернулся к забору и потащил на себя большую доску. Доска на удивление легко поддалась, мальчик схватил ее поперек и, пошатываясь и все так же яростно завывая, пробежал под градом летящих камней и врезался в наших обидчиков, повалив их с ног.
Образовалась куча мала, мальчишки стали наползать на Игоря, колотить его. Я увидела, как кто-то заносит над ним так и не брошенный камень, и совсем взбесилась.
– Миша, фас!!! – заорала я. – Мурка, ко мне! Вали их! Вперед пошла!
Мишу не надо было просить дважды – он был злопамятным псом. С рычанием набросился он на мальчишек. Я чуть замешкалась, выдирая из забора здоровый дрын, и побежала следом, но им хватило и собаки.
Пес дорвался. Он метался, как свихнувшийся ребенок в кондитерской лавке – этого схватить, и этого попробовать, и вот этого куснуть. И хотя не было необходимости ему помогать, когда, позвякивая колокольчиком, подтянулся партизанский отряд в лице Мурки, я мстительно указала пальцем на разбегавшихся мальчишек.
Ох не зря, не зря я всегда думала, что слово «злокозненность» – это прямая характеристика коз. Мурка радостно включилась в травлю, и скоро на дороге, кроме нас, никого не осталось.
Игорек так и сидел в пыли, свирепо хохоча и подбадривая криками бесчинствующих животных.
– Ну я вижу, ты живой, – сказала я, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться.
– Та живой, что мне сделается… – Игорек мельком мне улыбнулся и снова закричал: – Фас, Мурка, фас, дай ему под жопу!
Я отозвала Мишеньку, стала осматривать его лапу. Перелома не было, просто сильный ушиб. Ничего страшного, в общем, но я обняла пса за шею и горько расплакалась.
– Глория, ты чего? Тебя сильно побили? Где болит, квиточка моя? – засуетился вокруг меня Игорек.
– Гы-ы-ы-ы-ы-ы… Ми-и-и-иша, мой Ми-и-и-иша, – ревела я. – Папа сказал, если Миша кого-то без причины покусает, придут люди и его убьют… Ы-ы-ы-ы-ы-ы… А детские драки – не причина, папа нарочно десять раз мне повторял… Га-а-а-а-а… Не дам мою собаку убивать… Убегу-у-у-у-у-у…
– Глория, успокойся… Да успокойся ты, никто твоего собаку не тронет. – Игорь тряс меня за плечи, пока я не заткнулась. – Никто не скажет про Михуила, слышишь? Если они наябедничают про собаку, им придется рассказать про камни. А за это им влетит, ужасно влетит. Потому что кидаться камнями в живых людей – это очень плохо, понимаешь? За это их самих поубивают. Никто не скажет, не реви…
– Думаешь? – Я еще всхлипывала. – А если вдруг?.. Там же видно, что собака покусала…
– Не видно, – терпеливо объяснил Игорек, – мы в них тоже не подушками кидались, там не разберешь, где что… Ну на нас посмотри…
Я послушно посмотрела на Игоря, потом на себя. Мы с ног до головы были покрыты грязью и кровью так, что не было видно даже синяков и ссадин. У Игорька была разорвана рубашка, мое платье превратилось в ржаво-серую тряпку, даже Мурка из белой стала бурой (к счастью, на ней была только чужая кровь).
– Я выгляжу так, как будто меня изнасиловала рота солдат, – сказала я, печально оглядывая испорченное платье.
– А что такое – «изнасиловала»? – с интересом спросил Игорек.
– Не знаю. Только в книжках пишут, что женщины после этого в крови и одежда у них рваная, они кричат и всех проклинают. А мне есть кого проклянуть. – Я вытерла набежавшую со лба кровь и злобно сплюнула.
– Ну, тогда меня тоже изнасиловали. – Игорек показал оторванный с мясом рубашкин рукав.
– Нет, это только женщин. Мужчин обычно сразу убивают. А, еще иногда подвергают пыткам.
– Ладно, – кивнул Игорек, – меня подвергн&#253;ли пыткам. Пойдем умоемся, а то еще увидит кто – не отбрешемся.
Мы вернулись к пруду и попытались отмыться, но вышло только хуже: ссадины, до того забитые пылью, стали кровоточить. Тогда мы набрали подорожников и облепили ими друг друга, даже Мишеньке я примотала пару на лапу носовым платком. Самые глубокие царапины мы замазывали кашицей из все тех же подорожников, только пережеванных (индейцы же).
– Ты похож на могилу героя, – сказала я Игорьку, сплошь облепленному подорожником.
– На себя посмотри. – Он сплюнул в ладошку зеленую кашицу и размазал мне по лбу.
– Нет, я так домой не пойду. Зося напугается. Где бы платье отстирать?
– Пошли ко мне, – предложил Игорек, – моя мамка привычная…
Но он несколько преувеличивал. Тетя Галя, увидев нас, зажала рукой рот и грузно опустилась на табуретку. А набравшись на табуретке сил, она, похоже, сильно разозлилась.
– Детки… Игореша… Да кто ж это вас так? – Ее голос из жалостливого помалу становился возмущенным. – Да сколько ж можно? Ну все, кончилось мое терпение, я этим байстрюкам ноги повыдергаю, уши пообрываю… Игорь, отвечай, кто вас побил?
– Никто, мамо, мы упали, – тихо ответил Игорек, опустив голову.
– Та какое «упали», га? Или я не вижу, или мне повылазило, или ты думаешь, что мамка у тебя дурная совсем?
Игорь молчал, так и не поднимая головы и сцепив руки за спиной, как партизан на допросе. Я решила вмешаться.
– Тетя Галя, мы правда упали. Мы с горы катились, – сказала я.
– С какой горы вы катились, дурачки? – обернулась ко мне тетя Галя. – Глория, ну как тебе не стыдно?
– С горы. Мы на шине катались.
(Если кто не знает, была такая игра: человек забирался в автомобильную покрышку – дети их называли шинами – и скатывался с холма.)
Тетя Галя всплеснула руками:
– На шине?! Та вы сдурели! Та я вас сама сейчас поубиваю – так быстрее будет, чем ждать, пока вы покалечитесь!
– Мамо, – Игорек перешел к делу, не дожидаясь, пока у тети Гали кончатся патроны красноречия, – вы нам поможете Глориено платье постирать? А то ее Зося из дома больше не отпустит, если увидит…
– И правильно! Пусть дома сидит, раз вы не понимаете, что можно, а что нельзя! Я ее сама сейчас домой отведу и Зосе расскажу, – не унималась тетя Галя.
– Мамо, как же можно, мы же с ней – друзья навеки, как же я буду сам? Без нее? – Игорек посмотрел на тетю Галю так, что она осеклась.
– Ну что с вами делать? Тащите корыто, я воды нагрею, надо вас помыть сначала, а потом с одежей разберемся…
Мы благоразумно не стали распостраняться о купании в пруду и выволокли во двор большую оцинкованную лохань. Тетя Галя наносила воды и усадила нас мыться.
– Чем же все это мазать? Кровища так и хлещет, – причитала она, аккуратно обмывая наши ссадины и шишки.
– И ничего не хлещет, мама, что вы, – строго сказал Игорек, отводя ее руку.
– Надо перекисью залить. – Я смотрела на воду, ставшую от крови розовой, как вечернее небо.
– И где ж я ее возьму, ту перекись? – горестно спросила тетя Галя.
– Мамо, где-то папкины аптечки валялись, вы там посмотрите, – сказал Игорек.
– А и правда, пойду поищу. – И тетя Галя, переваливаясь уточкой, направилась в дом.
– Ну ты и брехло! – Игорек, хихикая, лениво брызнул на меня водой. – Надо ж было додуматься – с горы катились…
– Сам брехло. – Я окатила его в ответ. – Ну пойди, пойди и скажи, как все по правде было. Ну, чего сидишь?
Но ответить он не успел – вернулась его мама, принесла водительскую аптечку.
– На, посмотри, есть тут перекись твоя? – сунула она ее мне в руки.
Все нашлось – и перекись, и йод, и пластырь, и марлевые салфетки. Тетя Галя вынула нас из воды и занялась декорированием наших тушек. Мы были красавцы – ссадины опухли, синяки налились густым фиолетовым, у Игоря заплыл глаз, а шишка у меня на лбу вела себя как отдельная форма жизни – пульсировала, горела и, кажется, даже шевелилась. Замазав и заклеив всю эту красоту, тетя Галя завернула нас в большие банные полотенца, отнесла в дом, уложила в кровать и ушла «заниматься одежей».
Мы лежали, провалившись в пуховую перину, тихо, как две гусенички. В комнате с белеными стенами пахло чистотой и безмолвием. Мы с Игорем быстро уснули.

Глава 6

Я проснулась, услышав голос дяди Бори, и сразу подумала: раз он дома, значит, очень поздно и мне уже пора бежать.
С трудом выкарабкавшись из кровати, волоча за собой полотенце, как мантию, я прошлепала в соседнюю комнату.
– …Не можешь ты пацана держать на привязи, он не собака. И не вмешивайся, Галя, нехай сами разбираются, – басил дядя Боря.
– Добрый вечер, – сказала я, щурясь от яркого света. – Тетя Галя, мне домой пора, извините.
– Вот, полюбуйся, – тетя Галя подхватила меня на руки и сунула дяде Боре под самый нос, – посмотри, вся в синяках, вся, как жирафик. – Она выпутала мою руку из полотенца и вытянула во всю длину, как рыбак, хвастающийся уловом.
– Мы больше не будем, – сказала я. – Тетя Галя, мне правда надо идти, а то там Зося волнуется уже, наверное.
– Да что ты к ней прицепилась! Дай уже ребенку одеться, и я ее домой отнесу, а то темнеет, – сказал дядя Боря.
Тетя Галя посмотрела на дядю Борю, как змея перед броском, и понесла меня одеваться.
Одежда моя была сухой и чистой, я поблагодарила тетю Галю, и мы с ней вышли во двор, где меня радостно встретили Мурка и Мишенька.
– Вот, помыла твою козочку. Она ж с вами тоже с горы катилась? И собака твой, я вижу, катился? Лапу вон бережет, – насмешливо сказала тетя Галя.
Мне стало ужасно стыдно, и я сказала «Извините», а тетя Галя ничего не сказала, только смотрела со значением. А потом дядя Боря понес меня домой.
По дороге я незаметно отодрала пластырь со лба и попыталась прикрыть шишку волосами.
Дядя Боря прошел через двор, и прямо у крыльца мы наткнулись на моего папу.
– Добрый вечер, доктор, – поздоровался с ним дядя Боря, – вот, принес вашу доцю. Они с нашим Игорем дружат, поснули у нас днем, только сейчас проснулись, вы уж ее не ругайте…
– Здравствуйте, Борис Георгиевич. – Папа отличался тем, что всегда помнил, как кого зовут – от замурзанного младенца до выжившей из ума старухи. – Спасибо, что вернули мое сокровище, а то мы уже беспокоились. – Он взял меня из рук дяди Бори и добавил: – Извините, что не зову в дом. Я собирался вернуться в больницу – этот ваш Яковенко мрет там из чистого упрямства… А моя жена нездорова…
– Мама заболела? – испуганно воскликнула я.
– Ничего страшного, дружище, все как обычно. – Папа хотел поцеловать меня в лоб и заметил шишку. – Глория, черт тебя подери совсем, маленькая бестия! Ты опять подралась?
– Та ничего страшного, Генрих Васильевич, они ж дети… Мой тоже вон с фингалом ходит… Не надо, не ругайтесь, – сказал дядя Боря.
– Да уж… Бойцы невидимого фронта, – проворчал папа, а мне пригрозил: – Вот посажу тебя в замок под зам&#243;к, как принцессу, будешь знать!
– Папа, пойдем же скорее к маме, – тормошила я его.
– Ну, всего хорошего, доктор, меня там Галя моя заждалась. – Дядя Боря направился к воротам, но папа остановил его:
– Подождите, Борис Георгиевич, вас псы не выпустят. Мы вас проводим. Вы заходите к нам в гости, с женой заходите, мы будем рады, – говорил папа дяде Боре по дороге.
Они простились у ворот, и папа отнес меня в дом.
Зося хотела забрать меня у папы, но он не отдал.
– Подожди, Зофия, мне надо ее посмотреть. По-моему, у нее лоб разбит, – сказал он и посадил меня на кухонный стол. – Н-да. Придется шить. Зося, я заберу ее с собой, переночуем в больнице – мне некогда будет возвращаться.
– Так давай я за ней приду, ты только скажи – когда?
– Нет, не надо Аню одну оставлять, побудь с ней.
– А покормить? Она ж голодная целый день, – засуетилась Зося и стала собирать какую-то снедь в узелок.
– Зося, оставь, я найду, чем ее покормить, – ответил папа и шагнул за порог.
Папа шагал широко, и я, сидя у него на руках и глядя на звезды, представляла себя бедуином, едущим на верблюде по пустыне. Мне было грустно.
– Папа, – помолчав, спросила я, – а наша мама не умрет?
– Когда-нибудь – определенно, – ответил папа, – но не сейчас. Не волнуйся, дружище. Вот отвезем ее в санаторий, подлечим, и все наладится.
Я скорее почувствовала, чем увидела, что он ободряюще улыбнулся мне в темноте, и прижалась к нему покрепче.
– Папа, ты опять увезешь ее в эту Евпаторию? Надолго-надолго?
– Ну, что делать, маленький, сердечко у нее слабое, надо лечить.
Мама была серьезно больна, болезнь почему-то называлась «порок сердца», как будто оно, сердце, было в чем-то виновато. Она никогда не была особенно здоровой, а после того как родилась я, ей стало гораздо хуже. Минимум четыре месяца в году она проводила вне дома, и, когда я была маленькой, мне казалось, что Евпатория – это что-то вроде Авалона, откуда приходится подолгу ждать героев.
Конечно, маму лечили, и папа, как говорила Зося, «старался создать ей условия», но они были слишком молоды, понимаете, и очень любили свою работу.
В отличие от папы с его «военной» специализацией, мама была мирным отоларингологом (я, кстати, думала в детстве, что Отто Ларинголог – старинное немецкое имя, и папа придумал мне целую сказку о храбром ландскнехте Отто Ларингологе), но, кроме того, у нее была редкая способность ставить точный диагноз практически в любой области, и папа, да и другие врачи часто звали ее на консультации. «Блестящий диагност, – говорил папа, – ты как сквозь стену видишь!» А мама отшучивалась: «Высоко сижу, далеко гляжу! Смотри у меня…»
А еще маму очень любили больные (то есть здоровые ее тоже любили, но сейчас это к делу не относится), она была красивой, и доброй, и внимательной, поэтому часто оставалась с папиными «тяжелыми» после операций. Он сердито говорил ей: «Ты должна была стать медсестрой! Такие, как ты, – на вес золота!» А мама тогда показывала ему неприличный жест – нет, не этот принятый нынче худосочный «фак», а добротного русского «хрена» с локтя.
Но она была хорошей женой (насколько я могу судить об этом, я же не мужчина) и всегда помогала папе, если тот просил. И вот, просидев с этим самым сволочным Яковенкой двое суток, мама опять слегла.
Разумеется, мои родители не были св. Франциском со св. Терезой. Да, много времени они проводили на работе, но и развлечься тоже любили. С ними вместе в деревню приехали несколько молодых врачей, они устраивали вечеринки, и пикники, и танцы. Мама очень любила танцевать – но ей и этого было нельзя. И много смеяться тоже нельзя, но она все равно смеялась и танцевала.
Они с папой оба были насмешниками и устраивали дома настоящие словесные поединки. Мама всегда побеждала, она была язвительнее и соображала быстрее. Папе было и смешно, и обидно, и тогда, чтобы отомстить маме, он сажал ее, тоже хохочущую, на шкаф.
Не всегда все было так мило и благолепно – если папа попадался на очередной измене, поединки эти выглядели совсем иначе. Мама была гордой польской женщиной, папины измены оскорбляли ее, а словами она умела не только утешать, но и жестоко ранить. Иногда мама допекала папу до того, что он ревел, как раненый кабан, круша мебель в доме (однажды даже пробил кулаком дубовую дверь), а мама, маленькая и бесстрашная, стояла прямо посреди этого урагана и выкрикивала: «Негодяй, бесчестный негодяй!»
Они были очень смешные, оба. Очень смешные – изводили друг друга, пугали и отказывались быть благоразумными – каждый в своем.
Если маме становилось совсем плохо и папа пытался уложить ее в постель (без всякого эротического подтекста), она говорила ему: «Генрих, ты же врач! Ты же знаешь, что с таким диагнозом мне вредно все, мне вредно жить, так что же мне теперь – не жить? Пусть уж как Бог даст… Или ты хочешь, чтобы я сидела здесь, среди подушек и микстур? И прожила так до семидесяти лет?» И папа всегда отвечал: «Хочу», – и целовал ей руки. Он боялся за нее. Так же как она за него, когда он проигрывался в прах или к нему приезжала очередная проверка из района.
Они были такой классической парой – барышня и хулиган, плохо понимали друг друга, но очень любили. И всегда шутили – даже когда мама не могла подняться и лежала бледная, с темными кругами под глазами (и все равно – такая красивая), папа дразнил ее «дама с карамелиями», а она его – «звезда анатомического театра».
Но между тем мы дошли до больницы и поднялись на второй этаж.
Папенька разбудил ночную медсестру Валечку, сказав ей змеиным голосом: «Будешь спать на работе – уволю на х…», – и прошел к себе в кабинет.
Валечка семенила следом, похожая на персикового кролика – такая белая с розовым, чуть припухшая со сна, с вздернутым носиком и беззащитным взглядом.
Сразу по поводу мата. Долгое время я была уверена, что мат – это специальный медицинский язык, вроде латыни.
Мой галантный и вежливый папа в операционной и окрестностях позволял себе такие импровизации, каких я не слышала потом даже от конюхов и монтировщиков (а они, уж поверьте, признанные мастера).
Я сама не сквернословила до восьми лет – поскольку папенька мой имел привычку отвечать на любые вопросы, а не отмахиваться этими «тебе еще рано» и «я сказал, и все», он объяснил мне, что это за слова и когда их имеет смысл произносить, а когда стоит воздержаться. Ну и до восьми лет у меня просто не было хорошего повода.
Папа усадил меня на кушетку и осмотрел.
– Так. Голова, и плечо, и на ноге… Валя, обработай ей рану на лбу и подготовь все, будем шить.
Валя загремела железками, а папа пошел переодеваться и мыть руки. Вернувшись, он задумчиво сказал:
– Новокаин? Убери. Не пригодится, будем так.
(Увы, местный меня не берет, даже аппендикс выковыривали под общим.)
Все было готово, но папа почему-то мешкал, все ходил и ходил по кабинету.
Наконец он подошел к Валечке и сказал деловым голосом:
– Валя… Дай-ка мне по морде.
– Что?! – Валя вытаращила глаза.
– Ты слышала – что, копытом в голову е…ть! – заорал отец. – У меня, б… руки гуляют! Я родного ребенка шить на живую буду! Делай, что сказано, кобыла тупая, ну!!!
Валечка хныкнула, дернула носом со страху и залепила папе оплеуху – одну, потом другую.
Он помотал головой, потом встряхнулся, как пес после купания, и добродушно загудел:
– Ну-ну-ну… Вот и молодец… Вот и хорошо… Ну прости, ангел мой, ты же меня знаешь… Ты какие конфетки любишь? «Птичье молоко»? Ну, с меня конфетки… за хамство… Давай, давай, давай, не стой, работать пошли. – Он потрепал впавшую в анабиоз Валечку по щеке и подошел ко мне: – Не боишься? Готова?
– Нет, папа. Да, папа. – Я вцепилась в кушетку.
Он постоял еще рядом, потом вздохнул, велел Вале принести стул, посадил меня к себе на колени. Так и штопал – как носок.
Было не очень больно, только игла противно скрипела, прокалывая кожу, да папино успокаивающее бормотание рассыпалось звоном в ушах.
– Папа, замолчи, – попросила я, – так еще хуже.
Кончив дело, он снова посадил меня на кушетку.
– Ты как? – Папа обеспокоенно заглянул мне в лицо. – Водички хочешь?
– Полет проходит нормально, – сказала я и криво улыбнулась.
– Передохнешь или дальше?
– Давай дальше.
Папа кивнул и подозвал Валю.
– Так, колено – бесполезно, повязку наложишь, – говорил он ей, – а здесь… даже не знаю. Видишь, если тут стянуть, соседняя раскрывается…
– А если скобки, Генрих Васильевич? – робко спросила Валечка.
– А что? Хорошо! Молодец! Тащи скобки, – расцвел улыбкой папенька, а у Вали сделалось такое лицо, как будто она виляет хвостом.
Потом зашивали плечо, и это было совсем худо, мне пришлось держать в зубах салфетку. Но все хорошее когда-нибудь кончается, меня доштопали, перевязали и поставили на ноги.
Я чувствовала себя новеньким Франкенштейном – где-то тянуло, где-то ныло, но в целом было неплохо. Я так и сказала:
– В целом неплохо. Ты молодец, папа.
Папа расхохотался, откинув голову.
– Ты тоже молодец, дочь, – похвалил он меня, а потом совсем серьезно сказал: – Теперь послушай меня внимательно. Мне очень не понравилось это делать, – и он легонько постучал пальцем по моему забинтованному лбу, – и я хочу знать, что с тобой произошло…
Но в эту минуту в кабинет ворвалась нянечка и произнесла волшебное слово «Яковенко».
– Валя, дашь ей сладкого чаю, пирожок – и спать в третью, там никого. Справишься – быстро ко мне, – отрывисто приказал папа, послал мне воздушный поцелуй, погрозил кулаком и убежал к Яковенке.
Кулак относился к пирожку. Мне совсем не хотелось есть и спать, но я не должна была подавать Вале дурной пример (папа объяснил мне про свою работу, что главврач – как генерал, а остальные врачи – как солдаты и всегда должны его слушаться, поэтому не надо создавать прецеденты), и я терпеливо ждала, пока закипит маленький чайник на электроплитке.
После того как папа вышел, Валя сменила повадку. Нагло уселась в его кресло и молча наблюдала за мной с несколько неприязненной улыбкой. Я не очень-то любила, когда на меня так смотрят, поэтому сказала:
– Валя, спасибо вам большое, но вы можете просто налить мне чаю и идти к папе. Ему ведь нужна помощь, да? А я тут справлюсь, вы не беспокойтесь, я поем сама, и где третья палата, я знаю.
– Какой-то ты ненастоящий ребенок, – протянула Валя, насмешливо прищурившись, – какой-то не такой… Не плачешь, не капризничаешь, разговариваешь как взрослая…
– Мне агукнуть? – огрызнулась я. – Я самый настоящий ребенок. Не могу приготовить себе чаю – мне запрещают включать электроплиту и газ и поднимать чайник, полный кипятка. Но я – не слабоумная, поесть и найти кровать я сумею. А вам я от всей души советую поторопиться и не злить моего отца. У него дурной нрав, вы уже знаете, да?
Мы минутку смотрели друг на друга в упор, потом Валя неохотно поднялась, налила мне чаю, грохнула подстаканником об стол и выплыла из кабинета, задрав свой кроличий нос.
Вот надо же, чтобы в один день, думала я, и мама заболела, и эти уроды с камнями… И эта еще привязалась – «ненастоящий ребенок», – вот дура. И с папой еще объясняться как-то надо, а врать ему я не умела.
Я с остервенением пыталась победить гадский пирожок, подбадривая себя туманным: «Кровопотеря… надо сладкое…», – и думала о том, что бывали деньки и получше.

Глава 7

Утром я бежала – нет, лучше сказать, торопилась на встречу с Игорьком. Бежать в сопровождении козы затруднительно, поскольку у козы, в отличие от собаки, любовь к человеку – вовсе не основной интерес в жизни. Мурка все время останавливалась, чтобы перехватить какого-никакого листика, и мне пришлось велеть ей идти рядом. Я перешла с мелкой рыси на быстрый шаг, чтобы козе было комфортнее.
Игорек сидел на мостике, свесив ноги, и плевал в воду. Мы с ним жили по разные стороны реки, поэтому встречались и расставались всегда здесь – у железного моста через Пояйлу.
Увидев меня, он побежал навстречу, подхватив удочку и маленькое ведерко.
– А я уже и ждать перестал, думал, тебя опять заарестовали. Думал, вот посижу еще пять минут и пойду…
– Ага, я бежала… Ну, почти бежала… Дай я на тебя посмотрю, а то у меня – вот, вчера папа зашивал рану. Может, и тебя надо зашивать. – Я тщательно осмотрела Игорька, но его шкура оказалась крепче моей – были ссадины, но неглубокие.
– Больно было? – ужаснулся Игорек. – Как же тебя выпустили?
– Не, не очень, – ответила я. – Мама заболела, поэтому и выпустили. Чтобы я не крутилась у нее на глазах, ей волноваться нельзя. Но Зося утром мне всю голову прогрызла за драки… И папа еще… Мне пришлось пообещать, что такого больше не будет…
– Это ж с какого перепугу – «не будет»? – удивился Игорек. Он знал, что к обещаниям я отношусь серьезно – как настоящий индеец.
– Дзыга, я тут придумала одну речь, – вздохнула я, – одну правильную речь, не очень хорошую, но правильную. Мне надо ее сказать этим жабам…
– Вот же ты гусыня иногда бываешь, Глория, я прямо удивляюсь, – насмешливо фыркнул Игорек. – Ну кто будет слушать твои разговоры? Ты сколько раз пробовала? Сто?
– Пусть будет сто первый, – упрямо ответила я. – Только вот где бы их сейчас найти? Где они могут быть, ты как думаешь? Надо сказать, пока я злая еще. Такие вещи надо говорить со зла…
– Так пойдем на вчерашнее место. Они обязательно туда припрутся, вот увидишь.
– Зачем? – удивилась я.
– Не знаю, – пожал плечами Игорек, – но я бы приперся, если бы так же кому-то навалял… А они нам вчера наваляли – если бы не собака, совсем бы забили. Кстати, за собакой никто не приходил с утра?
– Нет, – ответила я, – видно, ты все правильно придумал, никто не наябедничал на Мишу.
– Вот видишь, – загордился Игорек, – и сегодня все так и будет. Пойдем рыбки половим, мне татко вон удочку подарил, я уже и червей нарыл с утра, смотри, какие жирные. – И мальчик с нежностью пошевелил пальцем влажную землю в банке.
Я полюбовалась червями и поставила банку обратно в ведерко.
– Так рыба ж водится только в пруду, тебе от мамы влетит, разве нет?
– Мамка разрешила, только купаться не велела, – сказал Игорек, – а мне вперлось это купание, раз удочка есть? Пошли уже, пока солнце не вылезло.
И мы пошли. Место, на котором состоялась вчерашняя битва, было открытое, песчаный пляж с ивой и кустами чуть подальше, сюда все приходили купаться.
– А разве здесь клюет? – усомнилась я.
– Ну, посидим здесь до полудня, подождем… Если эти не прилезут, пойдем на мостки, подальше. Хочешь первая поудить? – Игорек великодушно протянул мне удочку.
Я отказалась и, так как купаться мне тоже было нельзя из-за швов, растянулась с книжкой на песочке.
– Почитаешь мне? – спросил Игорек, но я сварливо ответила:
– Рыбаки не отвлекаются. Следи за поплавком давай.
Игорек ленился учиться читать. Сколько раз я пробовала его научить – всегда заканчивалось тем, что ему надоедало, он захлопывал книгу и говорил: «Да в школе научусь! А ты мне сама пока почитай, раз умеешь!»
Вот я и сердилась.
Так мы просидели довольно долго, Игорь даже наловил какой-то плотвы, а я читала «Похитителей бриллиантов». Я уж думала, что Игорек ошибся и никто не придет, решила дочитать главу и предложить ему убраться отсюда – мы сидели на самом солнцепеке, – но не успела я прочесть о вкусовых достоинствах маленького слона, как залаял Миша. Я посмотрела на дорогу, и мне стало смешно – все было в точности как вчера: поднимая пыль, к нам приближались мальчишки.
– Какой же ты все-таки умный, Дзыга, – сказала я скорее задумчиво, чем удивленно. – Как у тебя выходит все знать наперед? Вот у меня не получается быть такой умной…
– Это потому, что ты все время читаешь эти свои книжки. У тебя голова забита постоянно. А у меня – свободна, вот я ею и думаю! – снисходительно объяснил Игорек, а потом стал звать козу: – Мурочка! А иди ко мне, моя золотая, иди, н&#225; яблучко. – Он скормил козе яблоко и стал чесать ей шею. – Ты ж моя умница! Вот кто молодец, как ты их вчера отделала! Так и надо, сегодня еще получат на орехи! Мой папка всегда говорит: меньше разговоров – больше дела, – с намеком добавил Игорь.
– Ладно тебе, пять минут, – сказала я, – если не получится, то и подеремся.
– Та как хочешь, мы не гордые – подождем. Да, Мурочка? Ты тогда собаку держи, мы с Муркой на них вдарим, если полезут, а ты Мишу в сторону отведешь, раз ему биться нельзя, и тоже подтягивайся. – Похоже, Игорек не очень-то верил в успех переговоров.
Мальчишки за это время подошли и сразу стали задираться.
– О-о-о, кого я вижу, – запел Богдан; он был самым старшим, в этом году должен был пойти в школу. – Вы разве не поняли, что это наше место? Еще раз объяснить? Так мы – всегда пожалуйста. – Он сделал вид, что поднимает с земли камень, Миша присел на задние лапы и злобно, истерично зарычал.
– Что, боишься, паскуда? – посмеиваясь, спросил Богдан у пса, но остальные мальчишки подались назад.
– Ничего, сейчас ты у меня забоишься. – Я положила руку собаке на загривок и обратилась к деревенским, стараясь говорить как можно более мерзким голосом: – Значит, так. Слушайте все сюда. Вы мне надоели, понятно? Если кто-нибудь сейчас бросит хоть малюсенький камушек или вы еще раз полезете бить нас всей толпой – я спущу собаку. А когда мой Мишенька всех вас как следует покусает, я пойду к отцу и все ему расскажу. И про камни, и про все, понятно вам?
– Ой, та не бреши, – махнул рукой Богдан, – та, пацаны, чего вы напугались? Когда она ябедничала? Глория, я тебя уже сколько знаю, и ни разу такого не было. Не верьте ей, она так, пугает…
– Прекрасно ты мне поверишь, дорогой Богданчик, – продолжала я, входя в роль ябеды, – когда твой папочка тебя ремнем отлупит! А он отлупит – кидаться камнями в живых людей – это очень плохо, – повторила я вчерашний аргумент Игорька (сам Игорек сидел, обнимая Мурку за шею, и, казалось, совсем меня не слушал – ждал удобного момента для атаки).
– Глория, та ты сдурела, – все еще не верил мне Богдан, – та ты шо? Если ты наябедничаешь, тебе ж никто слова больше не скажет… Никто на тебя и не посмотрит, все будут на тебя только плеваться… С ябедами ж никто не дружит…
– А была мне охота с вами дружить! С вами, вонючими угнетателями народов. – Я презрительно сплюнула.
– Чего? Какие еще угнетатели? Она чего сказала, ты понял? – ошарашенно спросил Богдан у стоявшего рядом мальчишки. Тот только развел руками.
– Фашисты – вот какие. – Я наконец могла показать всю свою злость. – Ты, Богданчик, фашист и трусливая плесень! Только фашисты бьют людей за то, что они цыгане. Или евреи, – для убедительности добавила я. – И ты, Богданчик, – первый фашист!
– Что-о-о-о? Да я тебя сейчас урою, гнида! – взвыл Богдан и кинулся было ко мне, но я сказала собаке:
– Миша, улыбнись гостям, – и пес заступил ему дорогу, молча оскалив страшные клыки. Ну, был у нас такой фокус. «Улыбнись», «скажи» и «не может быть». Почти все мои собаки знали это – публике нравится.
Богдан остановился, набычившись, глядя на меня с ненавистью. Фашист – это было самое страшное оскорбление у нас тогда.
– Давай, урой меня, гнида, – предложила я ему ехидно, – попробуй. Миша со вчера по твоей жопе скучает. Вкусная у Богданчика жопа, скажи, Мишенька?
– Гуфф! – с готовностью ответил пес, и среди мальчишек послышались сдержанные смешки. Богдан понял, что теряет аудиторию, и постарался повернуть дело:
– А без собаки ссышь, да, Глориечка?
– Богдан, – скучающим голосом заговорила я, – ты и дружки твои – вонючие фашистские морды, и руки марать я об вас больше не буду. Для вас у меня теперь только один разговор: сначала собачьи зубы, потом рассказ папе. Я все сказала. Хау. – Мне показалось, что так, по-индейски, будет солиднее.
– Ну и ладно, и тьфу на вас, – обиделся Богдан, – и мы об вас руки тоже марать не будем, об ябед. Никто дружить с вами не станет, так и знайте. А мы, между прочим, может, мириться шли, – вдруг запальчиво добавил он, – и били его не за то, что он цыган… а потому… потому, что проверить хотели… на крепость, вот! А теперь – идите в жопу, мы с вами не дружим навсегда! Пошли от них, пацаны, от этих ябедливых вонючек!
Богдан повернулся и пошел обратно к деревне, мальчишки, оглядываясь, потянулись за ним.
Я стояла и смотрела им вслед. Честно говоря, я боялась обернуться и взглянуть на Игоря, поскольку сама себе не так уж нравилась в тот момент и не считала свой поступок хорошим. Но ничего лучше я не придумала, а утренний разговор с папой был очень тяжелым. Сначала он задавал всякие неудобные вопросы, а я отмалчивалась – врать ему не хотела и правды сказать не могла. Потом папа сказал, что все понимает и уважает детский кодекс чести, но я тоже должна понять: он не может позволить каким-то подонкам меня убить. А я пообещала, что ничего подобного больше не будет. Поэтому вот – я придумала этот план, и он, похоже, сработал. Но выглядело это все, по-моему, довольно скверно, и смотреть на Игорька мне было стыдно.
– Ну ты дае-о-ошь! – Игорек сам обошел меня и теперь смотрел с улыбкой. – Ну ты и вредная… Это же надо, такая вредная, а я и не знал… Как баба, точно, самая настоящая баба, как моя мамка. – И он тихонько рассмеялся.
– Дружить не будешь? – обреченно спросила я.
– Ты что, совсем? – Игорек покрутил пальцем у виска. – Мы ж друзья навеки, куда я от тебя пойду? А ты взаправду собиралась на них наябедничать?
– Нет, – мне все еще было неловко, – это называется «блеф». Прочитала в одной книжке…
– Та «брехня» это называется, – уже откровенно заржал Игорек. – А эти дурни и поверили… Вот же каличные… А ты – самое хитрое брехло из всех, кого я знаю.
– Дружить не будешь? – снова спросила я. Его слова слабо напоминали похвалу, и я решила уточнить. Так, на всякий случай.
– Глория, – Игорек подошел и неловко обнял меня за шею, – я всегда буду с тобой дружить, бо ты – моя зирочка, и я тебя люблю. И дружить с тобою буду всегда, хоть ты что хочешь делай, хоть говно ешь – все равно буду. А когда мы вырастем, то я на тебе поженюся, от так.
– Правда? – спросила я, а Игорек кивнул. – А если я не буду говно есть – все равно поженишься?
Тут мы уже вместе заржали, и Миша тоже обрадовался, стал на нас прыгать и повалил на песок. Поборовшись с собакой, пока не надоело, мы стали по очереди бросать палку в воду, Мишенька ее приносил, а мы просто болтали.
– Ты не печалься, что их надурила, – утешал меня умница Игорек, – то ж была военная хитрость. Не зря мы ирокезы – самые бессовестные и безжалостные воины, да? И не зря нас называют «настоящие гадюки», мы – самые хитрые и самые быстрые…
– Это да, – сказала я, – только, Игорь… С нами теперь и правда никто дружить не будет. Вообще никогда. Ябед нигде не любят…
– И-и-и-и-и, – махнул рукой Игорек, прямо как тетя Галя, – увидишь, еще теперь мириться прилезут. Ты это здорово придумала – про фашистов. И как я сам не дотумкал? Кому ж охота фашистом быть? А никому… Попомни мои слова – придут…
Игорь как в воду глядел.
Уже в следующие выходные, когда мы пришли в клуб смотреть кино про Митю Гайкина, кто-то из детей закричал со второго ряда: «Глория, Глория! А идите к нам, мы тут место держим!»
Я опешила, но Игорек, самодовольно шепнув мне: «Видишь, я же говорил», схватил меня за руку и потащил, куда звали.
Мы втиснулись на гладкую лавку, забитую детишками, и к нам сразу потянулись руки с пакетиками семечек и лещины. Дети угощали нас и наперебой галдели: «Видите, мы не фашисты! Давайте мириться!»
Я не просто опешила, я чуть не превратилась в соляной столп, но Игорек – ничего, смеялся, пожимал руки, сунул мне чей-то кулечек с семечками и обнял за плечи. А потом начался фильм, и мы, конечно, забыли обо всем на свете.
Да, хочу сказать о культурной жизни. Деревенька наша была совсем крошечной, все радости цивилизации, как-то: почта, школа, танцы, правление колхоза – были в соседней, за восемь кил&#243;метров, а у нас из очагов культуры были только сельпо и клуб.
В сельпо сидела тетя Зоя и ничего не продавала. То есть иногда туда выбрасывали соль, сахар, хлеб, и женщины все это быстро растаскивали по домам, в остальное же время собирались там просто поболтать – как раньше у колодца, но теперь ведь колодца никакого не было, были прогресс и колонка в каждом дворе.
До появления моего папеньки и клуб почти пустовал – проводили там иногда какие-то собрания, потому что в нашей деревне были два передовика – папа Игоря, дядя Боря, и знаменитый мужчина-дояр Сергей Наливайко (ну правда, такая фамилия; кстати, все местные держали коз, а у него была единственная на деревне корова – уж не знаю, в качестве тренажера, чтобы в форме быть, что ли?).
Так вот, клуб был маленький и паршивый, похожий на крымскую беседку, только намного больше, конечно, – такие беленые колонны, знаете, и по бокам все забито фанерой. Даже статуи Ленина не было.
Папенька же, приехав, стал организовывать досуг (чтобы врачи его не передохли с тоски и не поспивались), открыл библиотеку, где заправляла теперь внучка бабы Веры – Люся, и она не сидела без дела – по книжки приходили из соседних деревень, поскольку папенька слил туда в основном приключенческую литературу (а с марксизмом-ленинизмом, сказал, сами разбирайтесь).
А еще папа «договорился», чтобы к нам возили кино, и к нам в деревню по выходным стал приезжать важный такой киномеханик, правда, поздно – в девять вечера (если что, для людей, которые просыпаются в пять утра, девять вечера – это поздно), но все равно все приходили смотреть кино, рассаживались по длинным деревянным лавкам, лузгали семечки, грызли орехи и жевали попкорн. То есть тогда он, конечно, не назывался попкорном, а просто – жареной кукурузой, и готовили его из такой маленькой кукурузки с черными зернами – с солью, или жженым сахаром, или с медом, и мы с Игорьком очень любили смотреть, как черные зернышки раскрываются на чугунной сковороде в белые хрусткие пустышки.
В кино ходили все, и «доктора» – они считались чистой публикой, за неимением других важных шишек, – и папа с мамой иногда ходили. Мама наряжалась, и папа всю дорогу от дома нес ее на руках, потому что ходить на каблуках по нашей деревне – это было безумие. Все женщины у нас носили кирзовые сапоги или туфли без каблука, треники, цветастые платья, телогрейки и платки, а мужчины – те же сапоги, пиджаки, брюки, майки (Знаете, такие майки, в которых Брюс Выллез обычно мир спасает?). И кепки, разумеется. И уродливые маленькие шляпцы с засаленными лентами.
Теперь я хочу исполнить короткую песнь славы в честь кумира нашего детства – Мити Гайкина.
Ну что вам сказать, мои юные друзья, жертвы Гарри Поттера? Как вам объяснить, кто был этот великолепный Митя? Митя Гайкин был такой же великолепный дятел, как Джеки Чан, только о-о-очень серьезный. Все свои трюки он работал сам – запрыгивал на лошадь легко, как на собаку, шарился по крышам, бросался с утесов в воду и долго стоял красавцем на фоне заходящего солнца. Был настоящим индейским вождем, бессмысленным и беспощадным.
А, да, вы же не знаете. Вы же не видели ни «Чингачгука», ни «Белых волков», ни «Апачей».
Когда я была маленькой, все дети играли в индейцев. И все дети смотрели кина про индейцев, а кина эти снимала в ГДР (ну погуглите, была такая страна) киностудия DEFA, и во всех этих кинах главным героем был он – наш незабвенный Митя, мускулистый, статный красавчик с орлиным профилем, любимец детей, и не только. Даже тетя Галя говорила о нем: «Красивый хлопец, прям как наши… Только волосья длинноваты».
Хотя Гайкин играл совершенно разных вождей и сюжеты фильмов не были связаны между собой, они воспринимались публикой как сериал про Митю. Публику не смущало, что Гайкин был индейцами разных племен, например последним из могикан или предпоследним из апачей. Ну, бывает. Человек на руководящей работе (вождь же), сегодня поднимает колхоз делаваров, завтра – арапахо. А то, что девушки к нему липнут разные, так что ж… Он – мужчина серьезный, положительный, лишнего себе не позволяет… Ну, приобнимет за плечи или запечатлеет на ком-нибудь целомудренный поцелуй – ничего такого (фильмы считались юношескими, с любовью там так себе дело обстояло). Нам же, детям, было только на руку, что дело обходилось без всяких там слюней, мы хотели подвигов и приключений.
Разумеется, все эти фильмы были чистой пропагандой – борьба индейского народа с бессовестными завоевателями – и ответкой на буржуинские фильмы про Виннету (не помню, кто там был Виннету, но Мите он в подметки не годился, это точно), но мы-то, честно сказать, ничего этого не понимали. Мы принимали все за чистую монету, это были для нас фильмы «из настоящей индейской жизни», и бывало, тот же Игорек говорил мне после фильма о каком-нибудь капитане Бартоне: «До чего ж подлые люди на свете бывают!» Или, если вдруг Митя на экране по случайности хлопал ушами и к нему подкрадывался опасно близко кто-нибудь из бледнолицых собак, мы часто вскакивали с мест и орали: «Митя, сзади! Осторожно!» – и облегченно выдыхали, если он все-таки оборачивался.
Мы все были помешаны на этих немецких индейцах, тем более что выглядели они довольно глупо и подражать им было легко – мы танцевали индейские танцы, после каждой второй фразы добавляли «хау!» и носили перья в волосах. Привлекало и то, что индейские племена могли воевать друг с другом и никому не надо было быть «фашистом» или «бледнолицей собакой».
Самой крутизной считался настоящий индейский головной убор из перьев – я почти полгода собирала индюшачьи перья, чтобы подарить Игорьку на день рождения. Но, увы, терпелки на сбор перьев хватало не у всех, и в некоторых дворах засверкали голыми задницами индюки и петухи, что стало причиной гонений и запрета индейской темы. И ничто не выглядит так паршиво, как одежда индейца, который полз куда-то в прелой листве и мокрой глине, – за это тоже влетало.
Я к тому времени переключилась на чтение рыцарских романов, да еще и привезли к нам наудачу фильму «Жанна д’Арк», так что альтернатива была найдена. Погубила нас слишком старательная подготовка проекта.
Одним прекрасным воскресным утром (воскресным, потому что в ролевухе участвовала не только малышня, но и дети постарше) вся деревня была шокирована: почти из каждого двора вышел карапуз с ночным горшком на голове (мытым, если что), со стиральной доской или тазиком в руках и с длинной палкой. Это были рядовые воины, копейщики, рыцари же имели на голове ведро.
Нас с Игорьком поймал конюх Петро при попытке вывести из конюшни гнедую кобылу. Я была Жанной, и на мне тоже был доспех: на пузе – старый тазик, за плечами – маленькое оцинкованное ведерко навроде капюшона (шлем). Все держалось на веревочках.
Ну что? Штурм Орлеана не состоялся, зато нам позволили вернуться к индейской теме – сочли, что так безопаснее.
Кстати, это единственный случай, когда я была главной героиней. В индейских играх мы с Игорьком участвовали как автономное племя ирокезов. Мы вступали в союз с каким-нибудь из враждующих племен и были разведчиками – тут еще и Мишенька оказывался украшением стола, поскольку умел ползать по-пластунски, передавать важные депеши и обезвреживать врага – просто валил с ног и держал, пока мы не подходили.
В ирокезов мы играли и раньше; выбрали же себе именно это племя потому, что, с легкой руки Купера, ирокезы имеют крайне скверную репутацию – а с нами как раз тогда никто не дружил.
После того как Игорек влился в коллектив, его часто пытались выбирать вождем – был он мальчишкой веселым и смышленым, а в драке один на один с ним никто не мог справиться (он, кстати, на редкость разумно себя вел, не задавался, а наоборот, всегда чуть смущенно говорил: «Ну чего вы теперь? Сами ж научили…» – и мальчишки как-то чувствовали свою причастность к этим его победам), тем не менее возглавить племя всегда отказывался.
Я однажды спросила у него почему. А он, подумав, ответил: «Знаешь, Глория… Я их не люблю. Они думают, я забыл, как они меня все лупцевали, а я ничего не забыл».
Поэтому мы и держались несколько особняком, хотя Игорь никак больше не проявлял этой своей неприязни к «обчеству». Такой вот был непростой парнишка.
А еще нас стали было дразнить «тили-тили-тесто, жених и невеста», и я, не разобравшись в ситуации, полезла в драку, но Игорек меня оттащил – буквально за шкварник, как фокстерьера. На мое возмущенное «Ты чего?!» он солидно ответил, отряхивая мое платье от пыли: «А ты чего? Они ж правду говорят, а за правду бить нельзя!»
Так состоялась официальная помолвка, Игорек при каждом удобном и неудобном случае вворачивал гордо: «Я и моя скво», и что самое смешное, нас мало того что перестали дразнить – среди мальчишек пошла мода дружить с девочками.
И знаете, я с тех пор ни разу не собиралась замуж так серьезно – нет, у меня, конечно, однажды был муж, самый настоящий и целых семь лет, но это все как-то случайно получилось, а вот тогда мы с Игорьком распланировали свою жизнь на двадцать лет вперед. Игорек очень беспокоился о том, что же я буду делать, когда его заберут в армию, и не пойти ли мне тоже – радисткой (мы слышали где-то краем уха, что это можно), а я думала о том, как же сказать маме, что ни в какой институт я не пойду (мама была ничем не лучше Игорька и уже все уши мне прожужжала о высшем образовании, а я еще и в школу-то не ходила) и что мы с Игорьком собираемся поступать в путягу – учиться на лесников.
Мы вместе вели хозяйство (а мы были довольно нудными детишками – кроме игр в индейцев, нам приходилось кормить гусей, чистить казаны и мыть полы, да мало ли что еще), и бывало, Игорек говорил мечтательно: «Скорее бы уже свой дом у нас был», а потом еще: «Моя мамка на тебя не нарадуется… И вежливая, говорит, и ученая, и работящая. – И добавлял: – От же мне повезло!» А я Игорьком ни фига не гордилась, мне было все равно, какой он, просто если нам приходилось расставаться хоть ненадолго, это казалось чем-то диким, ну как будто руку отрезали, понимаете? Вот была рука – и нету, а должна же быть, такие дела.

Глава 8

Наши родители тоже подружились – потому что мы все время отирались друг у друга по дворам. Особенно сдружились мой папа с дядей Борей.
Дядя Боря, как оказалось, страстно любил голубей и с детства мечтал о голубятне, и папа мой тоже был на них помешан.
Помню, как они лазили на крышу (папина голубятня была на чердаке амбара), а Зося кричала им с крыльца: «Куда ж вы полезли оба-два, кабаны, крышу провалите!»
Дядя Боря тоже был амбалом под метр девяносто, большущий такой квадратный мужичина.
По поводу его цыганства ничего сказать не могу – жил он как все и одевался как все, был похож скорее на гуцула – смуглый, темноволосый, усатый, в общем, ничего особенного, половина колхоза таких было. Разве что вот рост.
Иногда мне кажется, что еще и поэтому – из-за роста – они так сдружились с папой. Все-таки тяжело же на всех людей смотреть сверху вниз, да? Как с детьми разговариваешь все время.
Так что дядя Боря с тетей Галей стали частыми гостями в нашем доме, хотя дядя Боря не любил сначала к нам ходить и, смущаясь, объяснял папе: «Гена (так он его называл), у тебя тут как в театре, ковры везде… Ногу поставить страшно».
А папа тогда делал трагическое лицо и спрашивал с надрывом: «Боря, зачем ты меня обижаешь? Разве я тебя обижал в твоем доме? Разве говорил тебе, что ты бедно живешь? Что ж ты меня достатком попрекаешь? Ну люблю это дело, да. Но я же не украл, я заработал!»
И дядя Боря тогда стыдился, они с папой долго хлопали друг друга по плечам, и начинались взаимные уверения, что вот они уже почти родственники, на нас с Игорьком при этом смотрели насмешливо. Хотя это папино «заработал», если честно, было весьма сомнительного свойства, поскольку в нашей советской стране никто ничего не мог вот так взять и заработать, а всех обеспечивало государство, и все эти папины аферы с больничным хозяйством были уголовно наказуемы.
Папа с дядей Борей побратались настолько, что всю семью Игорька приглашали на наше фамильное зимнее развлечение – лепить пельмени.
Папенька мой был челябинский, поэтому имел привычку вот так взять и налепить пару мешков пельменей между делом, и нас всех приучил – это стало традицией.
Зося поначалу беспокоилась, так как зимы наши были не в пример сибирским, с частыми оттепелями, и с тревогой спрашивала у папы: «Как же, Генрих, а вдруг потеплеет, пропадут твои пельмешки?» – на что папа всегда невозмутимо отвечал: «Не боись, Зофия, а морг у нас на что? Отнесу туда, долежат в лучшем виде!» Зося тогда пугалась и ругала отца, а он хохотал. Но пельмени и правда держал в больших больничных холодильниках – не в морге, конечно, на кухне.
И вот зимним вечером все рассаживались за большим дубовым столом, накрытым полотенцами. Папа месил тесто, Зося раскатывала и делала стаканом такие маленькие кругляшки, а остальные лепили.
За папой никто не мог угнаться, он лепил пельмени со страшной скоростью; выходили они у него маленькие, аккуратненькие, он называл их «ушки».
Второй была мама – у нее тоже получались крошечные симпатичные пельмешки, но не так быстро, как у папы.
Потом шли Зося с тетей Галей – у них пельмени были побольше, как вареники скорее.
Дядя Боря же первое время был похож на большого дрессированного медведя – за ним и папой было очень смешно наблюдать. Руки у папы были тоже большие, но, в отличие от квадратных заскорузлых грабель дяди Бори, белые, ловкие, с длинными сильными пальцами. Папа лихо лепил пельмень за пельменем, а дядя Боря долго не мог ухватить кружочек теста, всегда клал слишком много фарша, а потом удивленно разглядывал кострубатого уродца, которого соорудил. Тетя Галя делала брови домиком и бросалась ему помогать, но он отводил ее руку и сурово говорил: «Я сам, Галю, не мешай!»
Мы с Игорем тоже участвовали в общем веселье – сначала лепили пельмени, а потом папа замешивал нам тесто с солью, и мы сочиняли всякие фигурки – зверушек, человечков. Зося запекала нам их в духовке, а мы расписывали акварелью.
Эти наши штуки скоро сделались популярной среди детей валютой, наряду с фантиками, фольгой и подшипниковыми шариками. Кончилось тем, что зимой у нас дома была настоящая изба-лепильня – ставили еще один стол, приходила почти вся деревенская малышня, и мы, по уши в муке, сосредоточенно лепили косоухих чебураторов, дистрофичных жирафов и страшненьких девочек с выдающимися косичками.
Такая вот была веселая жизнь.
Зося с тетей Галей стали называть друг дружку «кума» – чисто символически, как вы понимаете. А вот маму мою тетя Галя невзлюбила. Нет, они не ссорились, и мама ничем не обижала тетю Галю, просто тетя Галя очень любила детей, и в частности – меня, а мама моя детей не любила. И в частности – меня.
Так бывает – иногда и без всякой причины материнский инстинкт не просыпается, и все тут. Об этом не принято говорить, но, друзья, не всякая женщина годится в матери, как не всякий мужчина – в отцы, а пока не попробуешь – не узнаешь.
У моей мамы это было следствием очень тяжелых родов. И так тоже случается – невыносимо долгая боль, удушье (а у нее было больное сердце, напоминаю), страх смерти, вот она и не смогла полюбить ту, что стала причиной этого. Скажу больше, у мамы была настоящая фобия – она боялась брать меня на руки, не могла видеть.
Все это было ужасно для нее, добросердечной и совестливой женщины. Она старалась с собой справиться, кормила меня грудью, сколько надо было, сидела со мной ночи напролет, когда я норовила подохнуть от пневмонии или ангины, да и просто неизвестно от чего, в первый год жизни. То есть получается материнский и врачебный долг в одном флаконе – а у моей мамы чувство долга всегда побеждало чувство быстро. Такой уж человек.
Так бы она и свихнулась от чувства вины, от того, что не может полюбить собственного ребенка, но, к счастью, мой папенька любил нас обеих и не дал нам пропасть.
Ну да, папенька мой был долбанутым, как вы уже знаете, поэтому он не стал клеймить маменьку позором, выволакивать из дому за косы и кричать: «Люди, посмотрите на мать-ехидну!»
Нет, вместо этого, когда она в очередной раз билась в истерике у него на руках, плакала и жаловалась: «Генрих, я сука, сука, я не могу ее видеть, я ее не люблю, родную дочь, Генрих!» – папа вытер ей слезы и сказал:
– Не плачь, не казни себя. Главное – вы обе живы. Мы присмотрим за малышкой – я и Зося, ты только докорми, если можешь, страшно ее оставлять без материнского молока, она и так на ладан дышит. И не беспокойся ни о чем, тебе надо о себе подумать, успокоиться, набраться сил.
– Но как же ребенок без матери?.. – попыталась было снова самоуничтожиться мама, но папа прижал ей палец к губам:
– Тш-ш-ш, все будет хорошо. А твое притворство ничем хорошим не закончится, ты возненавидишь девочку, и рано или поздно вся эта ненависть выльется на нее в стократном размере. Дай себе время, Аня, все наладится само собой, вот увидишь. Не мучай себя, не пугай ребенка, вы будете счастливы обе, я присмотрю.
Так что у меня была такая посаженная мать – я видела ее за завтраком, мы иногда вежливо разговаривали, как дамы на бегах, и она желала мне спокойной ночи.
Мама никогда не обижала меня, не кричала, разве что каменела лицом, если вдруг, по недосмотру, я забиралась к ней на колени, но тут же папа или Зося забирали меня, уносили, отвлекали.
Я, разумеется, чувствовала подвох и приставала иногда к маме с вопросом: «Мама, ты меня любишь?» – «Конечно, люблю», – отвечала мама и аккуратно целовала меня в макушку.
Или, когда папа, поздним вечером возвратившись из какой-то своей поездки, прокрадывался ко мне в комнату и совал под подушку пластмассового барашка, я просыпалась и спрашивала: «Папа, это мне мама подарила игрушку, правда?» – «Конечно, мама», – отвечал папа.
Других своих страданий по этому поводу не помню, в конце концов, у меня были папа и Зося, со мной много возились, играли, меня любили, учили…
И если вообще приемлемо в этом случае говорить о везении (а я, знаете ли, в любой ситуации нахожу обычно элемент удачи. Ну, просто он мне дорог), то мне, надо думать, повезло гораздо больше, чем маме. У нее-то никого не было, никакого запасного ребенка, и она все пропустила, всю эту радость про крошечные ручки-ножки, про первый зубик и первое слово, про пахнущий воробьями затылок, про детские улыбки и все такое. Всю эту радость материнства.
Я сейчас гораздо старше, чем она тогда, и мне невыносимо жаль ее, эту бедную молодую женщину, которой в первые годы моей жизни не было от меня никакой радости – только горе оттого, что она считала себя плохой матерью. Мое счастливое детство было только моим – не ее.
От меня всю эту мелодраму тщательно скрывали, ну и среди публики не афишировали.
Но нет, как известно, дяди Ник-Нэка, который не покинул бы своего шкафа.

Как-то раз мы с Игорьком играли у него во дворе в прятки, и черти понесли меня в дом. Я спряталась в таком, знаете, деревенском шкафу – в углу за занавеской, где хранили, извините, п&#243;льта. Ну и уснула, как водится, а проснулась, как водится опять же ж, услышав голоса.
– …Волчица, чистая ж волчица… Так глядеть на свое дитя… И как земля таких носит?
– Галю, перестань! Слушать уже тошно! Я тебе двадцать раз говорил… – сердито сказал дядя Боря.
Я застыла. Дядя Боря с тетей Галей никогда не ссорились, и я не знала – удрать мне или остаться на месте и не шуметь.
– Хоть сорок, – тетя Галя ответила не менее сердито, – сто сорок раз скажи, а толку? Волчицей надо быть, чтобы не любить собственного ребенка. Нет, не волчицей, даже дикие звери и те своих детей любят. Гадюкой надо быть, гадюка и есть… А девочка какая ж хорошенькая, и умненькая, и вежливая – все «спасибо, тетя Галя», «будьте добры, тетя Галя» да «не беспокойтесь, пожалуйста, тетя Галя». И читает сама, и стишки рассказывает, и как посмотрит своими серыми глазенками, так у меня сердце разрывается – каково же быть сиротой при живой-то матери?
– Галю, ну шо ты мелешь? Ну какой сиротой? И папка у нее, и Зося, игрушек-книжек целый мешок, да и мать разве ее обижает? Большая беда – на руки не берет… Так не бьет же, не ругает, от себя не гонит… Больная она, это все от болезни, я ж тебе объяснял: роды были тяжелые, чуть не померла она, с тех пор и того… А ты подумай – легко ей свое дитя бояться? Гена говорил, больше детей у них не может быть. Единственный ребенок – и такое… Она хорошая женщина, Галя, ты же знаешь. Тут несчастье, тут пожалеть надо, а ты…
– Какое такое несчастье? Все рожают – и ничего, выдумки все это. Так и сколько лет прошло, девочке уже скоро пять, а ты все – тяжелые роды, тяжелые роды, – передразнила она дядю Борю, – одни курорты на уме, а на ребенка – тьфу. – Тетя Галя встала и тут увидела меня.
Я выбралась из польт, пошла на голос как сомнамбула и остановилась в дверном проеме, не в силах двинуться с места. Тетя Галя кинулась ко мне, подхватила на руки.
– Деточка, ты давно тут? Что ты слышала? Скажи? Что слышала? – спрашивала она испуганно.
Надо было посмотреть на нее, и я стала поворачивать голову – медленно, очень медленно. Голова была неправдоподобно тяжелой и плохо слушалась тонкой шеи, в глазницы словно насыпали песка, и я чувствовала, как глаза – маленькие шарики – со скрипом ворочаются там.
– Это неправда. Моя мама меня любит. – Мне показалось, что я сказала это слишком тихо, и я повторила громче: – Неправда. Моя мама любит меня. – И разревелась.
Я ревела скорее возмущенно, чем жалобно, скорее безнадежно, чем возмущенно. Я знала – всегда знала, – что тетя Галя права, но мне так не хотелось, чтобы это было правдой, поэтому я плакала и все повторяла:
– Неправда, мама меня любит, моя мама меня любит…
Тетя Галя прижимала меня к мягкой груди, обнимала сдобными руками, целовала и говорила:
– Любит, конечно любит… И мама, и папа, и Зося, и мы с Игорьком – все тебя любят, успокойся, доча…
Кое-как они меня успокоили, дядя Боря сам отнес меня домой, отдал Зосе и побежал ябедничать отцу.
Увидев мою зареванную мордочку, Зося спросила, что случилось. Я ответила – ниц не шкодзи – и показала разбитую коленку. А потом, вырвавшись из Зосиных рук, пошла бродить по дому.
В детской было светло, просторно и тихо – как будто для другой девочки, которая уехала куда-то насовсем. Я взяла того самого барашка и побрела в родительскую спальню. Там, сидя на бескрайней арабской кровати, глядя в раскосые глаза пластмассового уродца, я успокоилась и признала две очевидные вещи:
1) мама меня все-таки не любит;
2) барашка подарил все-таки папа.
– Баранчик-баранчик, где твои рожки? – спросила я почти беззвучно.
Ясен пень, никто мне не ответил.
«Ладно, придется обходиться папой», – подумала я, сползла с кровати, уложила игрушку в постель, прикрыв одеялом, и потопала во двор, где меня, виляя хвостом, встретил Мишенька.
Я погладила собаку и отправилась за дом – там росла яблоня, старая и довольно высокая – мое специальное место.
Я забиралась на дерево, чтобы скрыться от Зоси, просто спокойно почитать или поиграть в настоящего матроса – бом-брамсели и все такое.
То есть когда все было хорошо.
Когда же все было плохо, я приходила побродить вокруг яблони и «подумать над своим поведением», по выражению той же Зоси. Ну или над чужим – по обстоятельствам.
Думать приходилось частенько – вокруг яблони была протоптана убедительная дорожка.
И этот раз не стал исключением – мы с Мишенькой бродили вокруг дерева как постовые, и я думала о маме.
Мысли выходили невеселые, но и необидные, и первой из них была банальная сердитая детская мысль: «Я же не просила, чтобы меня рожали, да? А теперь придется им потерпеть, не могу же я родиться обратно…» Других-то претензий ко мне вроде как и не было…
Но раз так, ситуация выглядела безнадежной – я ничего не могла исправить. Мысль перестать быть мне в голову не приходила – я всегда была неприлично живучей, и тогда, и теперь.
Папа пришел за мной уже в сумерках, сказал: «А, вот ты где», взял на руки, спросил, стараясь, чтобы голос не звучал встревоженно: «Ты как, дружище?» А я ответила, что все хорошо.
Тогда он прижал меня к себе и тоже стал бродить вокруг яблони и рассказывать мне про маму, про то, как все было и почему, что она ни в чем не виновата и я ни в чем не виновата, просто нам обеим здорово не повезло. А потом добавил, что ведь и повезло – мы обе живы как-никак, а с остальным уж разберемся, нужно время.
А я сказала, что на маму не обижаюсь и надо к ней поменьше липнуть, наверное, да?
Тут папа перестал прижимать меня к себе, а, наоборот, слегка отстранился, вышел к свету, лившемуся из окон, посмотрел на меня внимательно и сказал, что я – его ученый скворчонок и даже удивительно, как это я все так хорошо понимаю, а еще, что любит меня, как сорок тысяч папьев любить не могут.
Я расхихикалась и сказала, что нет такого слова – «п&#225;пья». Слово показалось мне необыкновенно смешным, и я все повторяла: «Папья, папья», – и трогала его за нос.
У детей довольно странное чувство юмора, да. Как и у собак.
Потом он отнес меня в дом и еще долго читал мне про короля Артура, изображал Ланселота на телеге, а я снова хихикала в ладошку, чтобы не разбудить Зосю, но Зося все же проснулась и прогнала папу спать.
И я тоже уснула – вполне счастливой и спокойной. Та змея, что все-таки грызла мое сердце в последнее время, подохла.
С мамой с тех пор у нас установились скорее приятельские отношения. За последние тридцать лет мы много раз ссорились, мирились и в конце концов подружились почти по-настоящему. Конечно, у нас все «не как у людей», она мне больше подруга, чем мама, но мы неплохо выкрутились из всего этого дерьма, так я думаю.
Само собой, все это не так уж просто сошло мне с рук – я долго еще ходила, как скупой рыцарь пересчитывая эти свои пятаки-любови, сжимая их в кулаке. «Папа меня любит, и Зося меня любит, и Игорек, и тетя Галя. А не любит всего лишь одна мама. – И добавляла, как папа, когда осматривал больных: – Что ж, это совсем неплохо».
Да, это было совсем неплохо, тем более что в скором времени ситуация разрешилась в мою пользу весьма странным образом.

Глава 9

Я очень любила передачу «В мире животных», любила до такой степени, что, когда кто-нибудь из взрослых спрашивал меня этим блеющим голосом: «Детка, а кем ты хочешь стать?» – без запинки отвечала: «Николаем Дроздовым».
Да я и сейчас бы не отказалась побыть Дроздовым. Ну подумайте сами: все эти пустыни, джунгли и саванны, все эти зебры, кроты и пауки-птицееды – это же просто праздник какой-то. Очень мне хотелось отправиться в странствия, и я сожалела о том, что нельзя взаправду забраться в телевизор и увязаться за счастливчиком. То-то бы он удивился, если бы вдруг откуда ни возьмись появилась маленькая девочка и сказала: «Здравствуйте, уважаемый Дроздов. А я с вами, можно?»
Но вот однажды он показал мне передачу про змей – и я поймала жестокий глюк.
Нет, змей я не боялась (да и сейчас не боюсь), но, видно, коллективное бессознательное не дремлет, и, когда отважный Дроздов сунулся в самое что ни на есть змеиное гнездо – ну, знаете, там, где они кучей ползают, лениво сплетаясь друг с другом в такой шевелящийся ковер, дрожат языками, – вот тогда нехороший холодок пробежал у меня между лопаток.
Не то чтобы я испугалась, да и ночью никаких кошмаров мне не снилось, но вот утром, за завтраком, я с изумлением наблюдала за маленькой пестрой змейкой, выползающей из рукава моей пижамной курточки.
Они были везде – у ножек стула, на столе, и даже из моей тарелки с молочной кашей выполз полосатый, похожий на аспида змееныш.
«Как же это он не испачкался?» – подумала я и удивленно спросила:
– Зося, откуда здесь все эти змеи?
– Какие змеи, цурко? – Зося принесла мне какао с молоком и оперлась рукой о стол. Положила руку прямо на змею, да. И змея на эту руку заползла. А Зося повторила: – Какие змеи, Глория? Ты шутишь?
И вот тут я испугалась по-настоящему. Я поняла, что свихнулась. Сошла с ума.
Я была докторским ребенком, ну знаете дразнилку – доктор едет на свинье с докторенком на спине? Так вот, докторенок – это я и есть. Про психов я знала на примере одного такого Онищенки, которого наблюдала как-то раз в больнице – у него был приступ «белки». Вот тогда-то мне и объяснили, что дядя вроде как сошел с ума и видит то, чего нет. И что таких отправляют в дурдом. О дурдоме я ничего толком не знала, но даже пятилетнему человеку ясно, что там никого ничего хорошего не ждет. Что там плохо и страшно. А уж пятилетнему человеку, читавшему Диккенса и видевшему Онищенку, гонявшего чертей…
Поэтому я опустила глаза, покрепче сжала ложку и сказала:
– Конечно же, Зося, я шучу.
Зося покачала головой и отошла по своим кухонным делам, а я снова взглянула на змей. Галлюцинация была качественной (да, слово «галлюцинация» я тоже знала) – змеи были видимы, осязаемы, правда, пахли ужами (тогда я еще не видела змей живьем, только ужиков, так что материала не хватало).
Их нет, подумала я, мне мерещится. Надо дождаться папу, он меня вылечит и ни за что не отдаст в психушку. Их нет. Нечего бояться.
Но они были. Вились вокруг тарелки, выползали из одежды, противно щекотали шею. Их становилось все больше. Было не очень страшно, было тоскливо и муторно.
Я отодвинула чашку, сказала Зосе «спасибо» и на негнущихся ногах отправилась в детскую. Змеи ползали под пижамой, вываливались из рукавов, но я помнила (спасибо Онищенке), что стряхивать их нельзя – все сразу поймут, что я псих.
От этой мысли я чуть не заорала, даже пришлось зажать рот рукой: точно, я псих, они же хитрые – это я тоже знала. И я теперь – хитрый псих.
В висках стучало, я с отчаянием думала: что же делать, что же делать?
Папа уехал в командировку и должен был вернуться дня через два. Надо было дотерпеть. Хо-хо, ну уж терпеть-то я умела – люди, выцарапывавшие меня у смерти, все время приговаривали «ну потерпи, потерпи», когда делали мне уколы, поили отвратительными лекарствами, держали в парилке, где совсем никак нельзя было дышать.
Я приободрилась – ровно до того момента, как откинула одеяло, чтобы убрать постель (я была «работящей» девочкой – сама убирала постель и игрушки, одевалась, чистила свои башмачки – Зося учила меня).
Их были сотни – гладких, скользких, шуршащих гадов. Они не бросались на меня – просто шевелились поблескивающей, наводящей ужас массой под одеялом, все известные мне змеи – вот гюрза, вот аспид, вот древесная змея, а вот уж совсем какие-то омерзительные твари, похожие на огромных дождевых червяков, – розовые, полупрозрачные, с головами как у куфий.
Мне снова пришлось немножко посидеть на полу, зажав руками рот.
Накатывала паника – ужас, липкий, тягучий и противный, как холодный кисель. Хотелось орать, кататься по полу, стряхивать с себя всю эту гадость.
Я с трудом перестала скулить и начала дышать, как учил папа, – быстро-быстро.
Кошмар отступил.
Они же меня не трогают, думала я, стараясь быть рассудительной, ну и пусть себе. Ничего страшного, ничего… Надо придумать с одеждой только и…
Я не знала, что «и», поэтому решила начать с правильной одежды.
Сделав глубокий вдох, как ныряльщик, и взяв для храбрости свой зеленый пластмассовый меч, я полезла в шкаф. Надела майку с длинными рукавами на резинке, натянула по самые подмышки синие колготки, нашла даже прекрасную и нужную вещь – связанную из разноцветных ниток шапочку с ушками, завязывающимися под подбородком.
– Это что же ты нарядилась, как дурочка? – всплеснула руками Зося. – Ты на улицу в этом идти собираешься?
– Я – рыцарь. Королевский страж. Видишь, у меня меч и шлем, – сказала я, указывая на шапочку. – Я не пойду со двора, Зося, не беспокойся. Просто поиграю. – И выскользнула на улицу.
Во дворе оказалось еще хуже, твари были под крыльцом, в траве, лениво ползали по ступенькам крыльца. Мне негде было спрятаться, во всех моих любимых укрытиях копошились змеи – в собачьих будках, на голубятне и даже на ветках моей яблони. Они тяжело шлепались оттуда мне на плечи, и я поспешила убраться обратно в дом.
– Знаешь, Зось, я лучше почитаю, – сказала я, а Зося заворчала:
– Опять будешь глаза ломать целый день… Ну, как знаешь…
В кабинете у отца было пусто, тихо и пахло папиным одеколоном. На спинке кресла висел старый отцовский свитер, я уткнулась в него носом и совсем уже почти расплакалась, но тут из горловины вылезла большущая змея, и я отшатнулась.
Забравшись на подоконник – относительно безопасное место, – я попыталась читать, но ничего не получалось – между строчками мне мерещились змеиные головы, и я стала рисовать в блокноте маму, папу, себя с красным шариком, а потом просто писала большими корявыми буквами, страницу за страницей: «МИЛЫЙ ПАПОЧКА, ПРИЕЗЖАЙ СКОРЕЕ, МИЛЫЙ ПАПОЧКА, ПРИЕЗЖАЙ СКОРЕЕ…»
Я пережила обед и даже ужин с мамой, которая встревожилась, увидев меня, стала спрашивать, не заболела ли я, и трогать губами лоб.
– Такая бледненькая… но температуры вроде бы нет… У тебя ничего не болит, Глория? И что ты шапку эту дурацкую нацепила? Тебе холодно? Морозит?
Я уже привычно забубнила про стража короля, но тут Зося меня выручила:
– Она просто по отцу скучает, Ганю, целый день сегодня просидела у него в кабинете.
Мама опустила глаза и сказала, что пора бы мне спать.
Я внутренне сжалась – под одеяло я бы не полезла ни за что, я не могла, это было слишком.
Пожелав маме спокойной ночи, я метнулась к себе и вытянулась солдатиком поверх одеяла.
Когда пришла Зося, я объяснила ей, что страж короля должен быть всегда начеку, поэтому я буду спать одетой и с мечом.
Я довольно часто придумывала разные глупые игры, и Зося не удивилась. Посетовав на мое упрямство, она накрыла меня своим платком и легла спать.
Я лежала, смотрела в темноту и слушала Зосино дыхание – ждала, пока она уснет. Змеи под платком ползали по ногам, обвивали лодыжки, и я, чтобы отвлечься, стала думать о том, что врать, оказывается, очень легко, что любого можно обвести вокруг пальца. Наверное, поэтому люди и придумали, что врать – нехорошо. Просто чтобы обезопасить себя – кому охота быть обманутым? Тут мне стало очень горько, я подумала, что папа уж никак не похвалит меня за вранье…
«А что мне было делать, что? – мысленно восклицала я. – Они же отдадут меня в дурдом, если я скажу все как есть, а я не хочу…»
Онищенку привезли в больницу жена и брат. И Зося с мамой отвели бы меня, все люди так поступают с психами, даже близкие. Но не папа. Папа никому меня не отдаст, он меня вылечит. Вот пусть только приедет…
Надо быть осторожной, не плакать, не кричать, не выдавать себя. Дождаться.
Странное дело, ведь никто из родных не обижал меня, а я росла скрытной и осмотрительной, как лисица. Может быть, плохие гены? Отец мой, несмотря на то что жил с размахом, да и повеселиться любил, был человеком расчетливым, хладнокровным и временами безжалостным. Его любили, но и побаивались, а свой «нехороший» взгляд я унаследовала именно от него. Обычно шумный и веселый, за карточным столом папа был спокоен и сдержан, никогда не показывал ни огорчения, ни радости от результатов игры. Что такое «покер-фейс», я знала с раннего детства, хотя в карты играть он меня так и не научил.
Зося задышала ровно, и я, выждав некоторое время, сползла с кровати и на цыпочках прокралась в отцовский кабинет. Там стоял большой кожаный диван, гладкий, без всяких подушек и пледов, змеям негде было спрятаться. Да и вообще – в папином кабинете было как-то спокойнее.
Единственная проблема – на диване спала Тиффани, вторая «папина собака». Она, как и Рекс, не подпускала к себе никого, кроме отца, а меня так и вовсе терпеть не могла, даже один раз укусила за нос.
Когда я подошла к дивану, собака тихо зарычала.
– Фани, пусти меня, пожалуйста, – шепотом попросила я, – здесь много места, я тебе не помешаю…
Но Тиффани вскочила и зарычала громче.
Я села на пол и оперлась о диван лбом. У меня не было сил вернуться в детскую, вокруг в темноте шелестели невидимые гады, и мне все труднее было убедить себя в том, что это просто морок. Вот сейчас Фани поднимет лай, разбудит маму, Зосю, а я не могу больше врать и пропаду.
– Собаконька, пожалуйста, не шуми, – шептала я, едва сдерживая слезы, – я устала, Фани, мне страшно, мне так страшно… Пусти меня, пожалуйста, я полежу тут в уголочке совсем тихо…
Собака вдруг перестала рычать, заскулила, завиляла хвостом, потом спрыгнула на пол, поставила легкие лапки мне на грудь и облизала лицо.
Я вскарабкалась на диван, забилась в угол, а Фани легла рядом.
– Фаничка моя хорошая, – шептала я, поглаживая собаку, – ты же меня защитишь, да? Не подпустишь их ко мне? Ты же императорская собака, они тебя испугаются, не посмеют подползти…
Фани беспокойно поскуливала, поворачивая ко мне круглую глазастую мордочку, чтобы лизнуть в нос.
Они такие, эти собаки. Могут тебя не любить, но если уж совсем беда, всегда помогут.
С Фани было легче. Я зарылась лицом в ее длинную шелковистую шерсть и уснула.
Во сне кошмары не мучили меня, они дожидались там, снаружи.
Проснулась я от холода – Тиффани была маленькая, легкая, как пуховка, и не смогла согреть меня.
Я открыла глаза и увидела их – змеи были на столе, в креслах, среди книг. Но по мне и по собаке они не ползали.
«Ага, – с усталым злорадством подумала я, – испугались? А дули вам!»
Я как будто и не спала – голова была свинцовой, руки затекли. Уходить из кабинета не хотелось, но мне предстояло притворяться еще целый день.
Я попыталась было вернуться в детскую, но не смогла – на кровати их было слишком много. Но худшее ждало меня впереди. Умыться, почистить зубы, сходить в туалет оказалось для меня непосильным испытанием: в ванной змеи лезли отовсюду – из раковины, из унитаза, из-за зеркала, я даже всплакнула, вжавшись спиной в дверь. Однако, услышав, что Зося проснулась, я быстро поплескала себе водой в лицо и вышла.
Зося твердо решила развлечь меня, и, чтобы она уже отцепилась, я стала помогать ей по дому – помыла посуду, смахнула пыль, поскребла веником пол.
День набирал силу, было солнечно и жарко, но я ходила, словно в сумеречном лесу. Кошмар засасывал, и мне все труднее было не дергаться от прикосновений, не шарахаться от змеиных клубков, отвечать на вопросы. В конце концов я забилась в отцовский кабинет и наотрез отказалась оттуда выходить.
Зося, да благословит Господь ее доброе сердце, оставила меня спать там, только принесла одеяло. Я обреченно закрыла глаза и позволила себя укутать, но как только Зося вышла, с тихим визгом отпинала проклятую тряпку подальше от дивана.
Фани забралась мне на руки. Так я и сидела, обнимая собаку, держа в руке меч и для храбрости напевая любимую папину песню про флажки, пока не провалилась в сон – как в волчью яму. А утром приехал папа.
Я услышала его голос и бросилась к нему как была – в сползающих синих колготках, и с зеленым мечом, и в глупой шапчонке, а он подхватил меня на руки и рассмеялся.
– Ах ты, чертушка! Ты что, так и спала в шапочке?
Я боялась расплакаться. Мне надо было объяснить ему все спокойно, поэтому я промолчала, только крепко обняла его за шею.
– Шею не дави! Шею не дави, – сказал он голосом Карлсона, заглянул мне в лицо и спросил: – Что случилось, маленькая? Что с тобой?
Я вцепилась в лацканы его пиджака и уже собиралась все ему рассказать, но тут увидела маму и Зосю.
– Папа, – сказала я дрогнувшим голосом, – мне нужно поговорить с тобой наедине.
Папа снова рассмеялся и слегка поклонился маме с Зосей:
– Извините, дамы, моя любимая дочь желает поговорить со мною наедине.
– Напрасно ты во всем потакаешь ей, – нахмурилась мама, но папа поцеловал ее и сказал:
– Пустое.
Он отнес меня в кабинет, прикрыл двери и спросил:
– Ну?
– Папа, – я вздохнула, – милый папа, я сошла с ума. Я всюду вижу змей, а их ведь нет, понимаешь? А я их вижу. Помоги мне, пожалуйста, вылечи меня, только пообещай, что не отдашь в дурдом, хорошо? Обещаешь?
– Постой, дружище, какие змеи? – Папа изумленно вздернул бровь; он все еще улыбался. – Где?
– Везде-е-е-е-е-е!!! – заревела я, уже не сдерживаясь. – Они везде-е-е-е, я больше не могу, га-а-а-а-а…
Я орала, плакала, билась в его руках, и это было такое облегчение… Словно меня из тесной зловонной клетки выпустили плясать на раскаленные уголья.
Я так извивалась, что чуть не разбила ему лицо лбом.
Папа растерялся ненадолго, в следующую же минуту он, умело зафиксировав меня и прижав к себе, крикнул:
– Анна! Шприц, быстро!
Мама, прибежавшая на крик, метнулась к шкафчику, вытащила контейнер со стерилизованными шприцами и только слегка замешкалась с лекарством.
– Быстрее, б… быстрее! – перекрывая мой визг, гремел папа.
Мама уже подходила.
– Поверни ее, – сосредоточенно сказала она и ловко уколола меня в бедро.
– Тише-тише-тише… ш-ш-ш-ш-ш… – Папа ходил по комнате, баюкая меня, и я замолчала. Руки и мозги стали ватными. Страх не отступил – он просто больше не имел значения.
Папа посадил меня на стол, а сам присел рядом на ручке кресла.
– Ну, ты можешь говорить? Ты меня слышишь? Понимаешь? – спросил он, вытирая мне слезы большим шелковым платком.
– Да, – выдохнула я, – да, папа.
– Что случилось, маленькая? Расскажи мне, не бойся, – папа поцеловал мою ладонь и прижал к щеке, – что это за змеи такие?
– Вот, – я обвела рукою стол, – вот здесь змеи, папа. Видишь?
Отец отрицательно покачал головой.
– А я вижу, – вздохнула я. – И на столе. И в книгах. И в туалете. И под одеялом. Ползают и ползают. Это значит, что я свихнулась, да?
Я снова захныкала – действие успокоительного начинало проходить. Это была еще одна моя беда – ни седативные, ни обезболивающие препараты меня не брали.
– Ну, успокойся, детка, тише, смотри на меня. – Папа погладил меня по руке. – Никакой ты не псих, просто чего-то сильно испугалась. А скажи, давно они… м-м-м… ползают?
– Два дня. Но я не испугалась! – горячо заверила я папу. – Я не боюсь… просто они так мне надоели… – Я устало махнула рукой.
– Два дня! – ахнула мама. – И ни слова!
– Что же ты маме не сказала? Или Зосе?
– Я боялась, что меня заберут в дурдом… навсегда… А ты же меня не отдашь, папочка, скажи, не отдашь?
– Конечно, не отдам. – Папа взял меня на руки и стал мерить шагами комнату, задумавшись о чем-то. – Аня, – наконец сказал он, – собери все, что нужно. Путь неблизкий.
– Папа, ты же обещал… – У меня внезапно сел голос. – Ты же обещал не отдавать меня…
– Нет-нет, Глория, не бойся, – папа снова посадил меня на стол и взял за руку, – мы поедем к одной бабушке. Она волшебница, она тебе поможет. А вечером вернемся домой.
– А ты не можешь? – спросила я.
– Я не могу, – папа улыбнулся, – но я знаю, кто может. Ты продержишься еще пару часов? Справишься?
Я кивнула. Мама отвела отца в сторону:
– Генрих, тебя уволят, если узнают… а они узнают, в деревне ничего не скроешь… Главврач возил свою дочь к знахарке… Генрих…
– Варианты? – коротко спросил отец. – Аня, здесь некому ей помочь, из меня гипнотизер, как из дерьма – пуля. До Киева мы ее не довезем в таком состоянии, даже на «колесах». – Он невесело усмехнулся. – Два дня, Аня, подумай – два дня… Как она не ссытся еще, я удивляюсь. Собери аптечку, малышка, и едем.
Мама всхлипнула и прижалась к отцу. Он отстранился и ласково сказал:
– Не время плакать, Аня. Давай помогай мне.
Мама кивнула и стала быстро собирать врачебную сумку. Зося, простоявшая все это время у двери крупным напуганным сусликом, оставила наконец в покое свой фартук и произнесла тихо, но решительно:
– Я тоже поеду, Генрих.
– Конечно, Зофия, если хочешь, – рассеянно согласился отец, – возьми чего-нибудь попить и бутербродов, что ли… Ехать далеко.
Он содрал галстук и рванул ворот рубахи – терпеть не мог грязное белье. Потом поднял меня на руки:
– Поедем, маленькая? Меч с собой берешь?
– Да. – Я сжала рукоятку меча, который так и не выпускала из рук, и робко спросила: – Папа, а Тиффани мы можем с собой взять?
– Фани? Да вы же вроде бы не ладили?
Я прижалась щекой к его плечу и стала рассказывать:
– Мы помирились. Фани охраняла меня. Ночью охраняла, не подпускала их ко мне. И в нос лизала, когда я плакала. Я не плакса, просто поплакала немножко, а она меня успокаивала. Она же всего лишь собака, понимаешь? Поэтому не могла мне сказать: «Не плачь, Глория», а только лизала в нос.
– Конечно, возьмем, раз так. – Папа улыбнулся и мимоходом подхватил с кресла мирно лежавшую там собаку. – Будет у нас настоящий караван.
Он вынес нас на улицу, посадил меня на переднее сиденье, пристегнул и вручил мне Фани. Так я и ехала – при пекинесе и мече.
Папа завел машину, дождался женщин и, крикнув, чтобы открыли ворота, рванул с места.
Водил он очень хорошо, но лихачил, а тут и вовсе шел на предельной скорости.
– Пап, а она настоящая волшебница? – через некоторое время спросила я. – Разве они бывают?
– Ань, поговори с ней, – бросил отец, не отрывая взгляда от дороги.
– Нет, я тогда лучше спою песню, можно? Так получается смелее, – тихо сказала я.
– Хорошая мысль, – улыбнулся папа, мельком взглянув на меня. – Что будем петь?
– «Охоту на волков».
И мы всю дорогу орали Волохины песни, папа – модным хрипатым голосом, а я – тоненьким.
Дорога и вправду оказалась длинной, и к маленькой беленькой хатке на окраине деревни (или на окраине леса?) с мальвами и вьюнком в палисаднике мы подъехали уже вечером.
– Захарьевна! – взревел отец, вылезая из машины и разминая затекшие ноги и спину. – Захарьевна, ты дома? Это я, Генрих!
На крыльцо вышла статная костистая старуха, лишь немногим уступавшая папашке моему в росте.
– И чего ты орешь, дуболом? А постучать, как добрые люди? – Она говорила строгим голосом, но было видно, что папу любит и рада ему.
Они поздоровались, и Захарьевна спросила:
– Ну, чего тебе?
Папа, вынув из машины весь комплект – меня, собаку и меч, – сказал:
– Беда у меня, Захарьевна. Дите заболело. Треба переляк вилити, – добавил он по-украински. – Поможешь?
– Чего ж не помочь? – Старуха уколола меня взглядом, но заинтересовалась больше собакой. – Это шо ж у тебя за зверь такой? Мавпочка? – Она потянулась рукой к Тиффани, а та сказала:
– Яф!
– Та невже ж собачка? – Старуха отдернула руку и заулыбалась. – От же ж и напридумует Господь всякой твари!
Папа нетерпеливо вздохнул.
– Та не сопи, – сказала Захарьевна, пытливо глядя на отца. – Помогу, чего ж не помочь. Если дите крещеное.
И тут начался наш семейный цирк. Папа убеждал старуху и предлагал любые деньги. Мама плакала и просила. Папа грозился встать на колени и таки встал. Мама схватила меня за руку, подтащила к Захарьевне и велела попросить бабушку хорошенько. А я вдруг обозлилась и звонко – так, что эхо прокатилось, – крикнула:
– Не стану! Ну ее! Не хочет – не надо, поехали отсюда.
Фани зарычала, а папа поднялся с колен, отряхнул брюки и, глядя на старуху в упор, улыбнулся на редкость скверной улыбкой.
– Ладно, старая корова, – спокойно сказал он. – Где тут у вас ближайший поп?
Ну как вам объяснить, выросшие в этой самой демократической России друзья? Если отвезти младенца к знахарке значило поиметь неприятности, то крестить младенца – для главврача образцово-показательной больнички и члена, извините, партии это был полный… Крах, ага. После этого его не просто уволили бы – единственное место, пожалуй, где он мог бы продолжить свою карьеру, это как раз санитаром в дурке, в которую положили бы меня. Такие дела.
Но это еще не конец истории, о нет.
Зося, хранившая все это время загадочное молчание, в свою очередь грузно опустилась на колени и, поднимая летнюю дорожную пыль, поползла к отцу, величая его Генрихом Васильевичем и слезно прося прощения.
Папа даже несколько растерялся.
– Зофия, ты-то чего? – изумленно спросил он, поднимая Зосю.
И Зося призналась, что несколько лет назад, когда родители мои уехали в Польшу, а Зосю со мной оставили у львовских родственников, она тайно крестила меня. В истинную католическую веру.
– Так я любила мою пташку, так любила, – всхлипывала Зося, – а она болела все время, и я подумала – а ну как Глория, моя дзэфачка, умрет некрещеной и будет гореть в аду?
– Католичка… – Папа после паузы расхохотался и обернулся к старухе: – Католичка подойдет?
– А что ж… – Та поджала губы. – Вера все одно наша, христианская.
– Что ж ты, корова старая, крещеного младенца от некрещеного не отличаешь? А еще профессионал! – Папа сунул меня в руки Захарьевне как вещь. – Иди работай!
Старуха плюнула ему под ноги, потом, смерив маму взглядом так, что та невольно поежилась, сказала:
– Ты, что ли, мать? Со мной пойдешь! – и направилась к дому.
– Лучше я, – дернулся папа.
Старуха вернулась, ткнула папу скрюченным пальцем в плечо:
– Ты, барбосяка москальська, чув, шо я сказала? Только мать, это наши женские дела, и не суйся, а то прокляну!
– Ладно-ладно, – отец поднял примирительно руки, – не серчай, погорячился я. – Свистнул собаку и пошел к машине, хлопая себя по карманам и бормоча: – И чего ж я, дурак, не курю? Так иногда покурить надо – а я не курю…

Пол в хатке был деревянный, натертый воском, с пестрыми половиками. Была печка-мазанка, посреди комнаты стоял небольшенький топчанчик, покрытый простыней – как в больнице, подумала я. Были еще иконы в углу, под потолком сушились травы, а у окна как дурак среди всего этого стоял обычный письменный стол, покрытый аляповатым, расшитым золотом платком. На столе лежала раскрытой какая-то старая книга, рядом с ней – две пары очков в грубой черной оправе.
Старуха указала маме на стул у двери, меня усадила на топчанчик.
– А ты бойкая деваха, – сказала она мягко, снимая с меня шапочку и сандалики.
– Извините, что нагрубила. – Я опустила голову.
– Прощаю на первый раз, – усмехнулась старуха, погладив меня по голове. – Не плачешь, а батько твой сказал, что напугал тебя кто-то. Как же так?
– Уже плакала, – я опустила голову еще ниже, – когда папа приехал…
– Ага. – Старуха взяла мое лицо в ладони и посмотрела на меня лукаво. – И правда, поплакала – и будет.
Глаза ее, когда-то голубые, были теперь совсем светлыми и прозрачными, как вода. В контрасте с темным от загара лицом это было даже страшновато – как будто смотришь на хищную птицу. Но я почему-то не напугалась, а успокоилась и спросила доверчиво:
– Бабушка, вы мне поможете? Папа сказал, что вы – волшебница…
– Никакие мы не волшебницы, но кое-чего можем. Ты ложись, дитятко, закрой глазки.
Я послушно вытянулась на топчанчике, а старуха раздула огонь в печи, бросила туда связку сухих трав и поставила котелок. Потом взяла банку с водой и травяной веничек, позвала маму и велела ей ходить вокруг меня, молиться и разбрызгивать веничком воду.
– Но я не умею молиться, – испуганно сказала мама.
– Молись как умеешь, – хмыкнула старуха, а сама принесла котелок и железную мисочку с воском и стала этой мисочкой надо мной водить, что-то бормоча.
Я лежала с закрытыми глазами, чувствовала тепло, исходящее от ее рук. Запахи тлеющих трав, воска, воды и деревянного пола сплетались в странную, печальную мелодию, похожую чем-то на музыку Глюка (ну извините, я без намеков – кто же виноват, что у него такая фамилия?).
Старуха тронула меня за плечо:
– А ну посмотри сюда. Что ты видишь?
Я с трудом открыла глаза и заглянула в мисочку.
– Змейку. – Я с удивлением посмотрела на старуху. На гладком воске в мисочке был четкий рисунок маленькой змейки.
– Это оно? – Старуха склонилась ко мне, я кивнула. – Ну, полежи еще тогда.
Через некоторое время она снова велела мне смотреть. Воск был весь покрыт изогнутыми линиями – так в книжках рисуют человеческий мозг, но ничего похожего на змей там уже не было.
Старуха покивала, довольная, потом велела маме меня раздеть, а сама подтащила к печке деревянный ушат, в который меня и поставили.
Потом меня поливали водой с лепестками каких-то цветов, старуха опять что-то бормотала и обмахивала меня тем же веничком.
Потом меня, сонную, завернули в простыню, и старуха сказала маме:
– Сейчас уходи. Привезешь мне ее снова через двадцать один день.
Мама хотела меня одеть, но Захарьевна не позволила. Вынесла маленькое серое одеяльце, так меня и несли до машины – запеленатую, как младенец.
Обратной дороги я не помню – спала.

Глава 10

Три недели протекли вполне мирно. На следующее утро после поездки к старухе я нарочно обежала весь дом, заглянула под все одеяла – змеи пропали и страх исчез бесследно. Я даже показывала папе по Брему, какие гады мне мерещились.
Подошло время ехать к старухе снова, папа собирался нас отвезти, но мама отказалась и сама села за руль.
Ехали мы гораздо дольше, чем в первый раз, было жарко, но я не капризничала – мама очень редко водила машину и здорово нервничала.
Старуха возилась на грядке у дома и встретила нас как старых знакомых. Провела в дом, дала напиться с дороги и отдохнуть, подробно расспрашивала маму обо мне – как я ем, да как я сплю, да не кричу ли во сне.
Мама отвечала неохотно – было видно, что Захарьевну она побаивается.
Потом старуха долго водила руками у меня над головой и, помолчав, сказала маме:
– Не пойму я, что с твоим дитем. Страх из нее ушел, порчи нету, а в голове – как взрыв какой-то черный. Хворая она у тебя.
Мама с готовностью закивала и стала рассказывать, как я болею все время, и даже заплакала.
Старуха нахмурилась:
– Ну, будет, не реви. Про эти ее болячки знаю, Генрих не раз ко мне приезжал, совета просил. Тут другое…
– Что? – Мама подняла на старуху заплаканные глаза.
– Так ото ж, – Захарьевна по-мужски хлопнула себя по колену, – не пойму я. Ладно. Травок заварю сейчас. Пошепчу над ней…
– А как же… Вы же сказали – не знаете, что делать… – растерялась мама.
– Как это – не знаю? – возмутилась старуха. – А обряд закрыть с того раза надо? А после помолимся, – может, и вразумит меня Господь.
Захарьевна раздула огонь в печи, снова набросала туда сухих трав, в ушат на этот раз она тоже положила каких-то травок.
Меня опять обливали водой, старуха шептала что-то, а потом подала маме ковшик и велела умыться.
– Зачем? – удивилась мама.
– Лицо ополосни, – терпеливо повторила старуха, – и слушай сюда. Сейчас я ее водой из-под тебя обмою и буду говорить слова. Ты их крепко запомни – повторять не стану, записывать нельзя. С собой дам тебе растениев, будешь дома заваривать, узваром дите обмывать и заговаривать – чтоб переполох не вернулся и болячки ее отошли, поняла?
Мама кивнула и поплескала себе в лицо из ковшика.
Бабка стала лить мне на темя эту воду и говорить нараспев стихи. Мама напряженно смотрела ей в лицо, шевелила губами – запоминала.
Меня, как и в прошлый раз, потянуло в сон, глаза закрывались, в голове гудело, словно кто-то пел, не размыкая губ, – мммм… ммммм… мммм…
– Я сбилась, сбилась… – вдруг с отчаянием сказала мама, но старуха не остановилась, продолжала бормотать.
Закончив, она велела маме подать простыню, завернула меня и посадила на топчанчик.
– Что же теперь делать? Я сбилась, не запомнила слова… – Мама вцепилась в рукав старухе, заглядывала в лицо, но та молчала. Мама опять расплакалась, стала просить повторить слова, старуха же только хмурилась.
Маму было жалко, и я подергала старуху за другой рукав:
– Бабушка… Бабушка, а можно я буду говорить стишок?
– А ты запомнила? – удивилась Захарьевна. – Быть не может. Ну-ка, скажи!
Мне стало смешно. Я знала наизусть «Муху-Цокотуху», и «Песнь о Гайавате», и про «подожди немного, отдохнешь и ты», и еще сто Волохиных песен для папы. Прикрыв глаза, я оттараторила стих и спросила:
– Верно? Так можно, бабушка?
– Можно. – Старуха смотрела на меня внимательно, без улыбки. Повернувшись к матери, спросила: – Сколько ей?
– Пять будет осенью, – сглотнув, ответила мама.
– Ага, – кивнула старуха. – А еще что может? Читать умеет?
– И читать, и писать, и считать, – заторопилась мама, а я сказала:
– Мама, писать я не очень… Только по-печатному, и буквы кривые…
Старуха подсела ко мне:
– А в травках понимаешь?
– Нет, – вздохнула я (мне не хотелось ее огорчать), – одну книжку только читала про лекарственные растения, но картинки еще не выучила. И вообще, я больше животных люблю.
– Это она в отца, – пояснила мама, – тот дома целый зверинец развел… И эта туда же. Никого не боится – ни собак, никого. Даже крыс.
– Так-так. – Старуха надела очки, стала разглядывать мои ладони. Потом покачала головой: – Старая корова. Точно твой Генрих сказал… Чуть не проглядела. А скажи мне, милая, головную боль она руками не снимает? Или еще чего?
– Нет, – мама слабо улыбнулась, – головную боль не снимает, пока только вызывать научилась. – Тут она вдруг задумалась и добавила: – Разве что… ну, она всегда знает, если у меня мигрень или если заболел кто-то – как чувствует.
– Как знаешь? – строго спросила у меня старуха.
– Как все, – пожала я плечами, – вижу. Когда у мамы голова болит, она делает вот так. – Я наморщила лоб и приложила руку к виску. – А когда Зосе плохо, она делает вот так. – Я приложила руку к груди. – А со зверями… Ну, шерсть не блестит, и пасть бледная, и вот тут припухает. – Я провела пальцами под глазами.
– А ты не умеешь чужую боль унять? – снова спросила старуха.
– Нет. – Я печально вздохнула. – Не умею. Только вижу, и все.
– Ничо, научишься. – Старуха ласково потрепала меня по волосам, но смотрела при этом на маму. – Ты вот что, мадамка, девку мне отдай, – помолчав, сказала она.
– Как это – «отдай»? – Мама испуганно вскочила со стула.
– Та сиди, – махнула рукой старуха. – Обыкновенно – отдай. Учить буду. Я старая уже. Давно Господа молю, чтобы он мне годящую девочку послал. Видно, услышал он мои молитвы. А тебе она все равно ни к чему…
– Да как вы смеете!.. – вспылила мама, но старуха опять махнула рукой:
– Не бреши. Мне – не бреши. Девке на роду написано сиротой быть, это Генрих твой судьбу обмануть решил, тебя от смерти спас. Но тебе-то дите это ни к чему, я все вижу. А мне годится, вот и отдай.
– Да как же я отдам своего родного ребенка! – Мама все-таки встала со стула и бочком стала подбираться ко мне поближе.
Старуха тоже встала и сама отдала меня маме в руки.
– Так решим – привезешь мне ее через двадцать восемь дней. Привези – я над ней не дошептала. Та не бойся – силой не возьму, разве что добром отдашь. Толку все равно тебе от нее не будет – беглая она у тебя.
– Как это – беглая? – спросила мама, крепко прижимая меня к себе.
– А увидишь, если не отдашь, – ехидно усмехнулась старуха.
На этом разговор и закончился. Захарьевна дала маме узелок с травами, спросила еще раз, запомнила ли я стишок, и мы простились.
Мама пулей вылетела за дверь, дрожащими руками пристегнула меня и всю дорогу так крепко держалась за руль, как будто не вела машину, а толкала ее вперед.
Папа ждал нас и сам открыл ворота. Мама выбралась из машины, схватила меня и молча устремилась к дому.
– Аня, постой! – Папа догнал ее и повернул к себе.
– Нам надо уезжать. – Мама, ничего не объясняя, вырвалась и снова зашагала вперед.
– Да постой ты… Аня! Да что случилось? – Папа обогнал ее и взял за плечи.
– Она… Она сказала, что заберет Глорию, – губы у мамы задрожали, по щекам покатились слезы – в который раз за этот день, – эта твоя старуха… Ее украдут, я знаю… Нам надо уезжать… – Она снова попыталась вырваться, но отец не пустил, поднял на руки нас обеих и понес в дом.
– Да объясни ты толком, – попросил он, но мама только плакала, уткнувшись в его плечо.
– Мамочка, не плачь. – Я погладила ее по волосам и сказала отцу: – Папа, мне очень нравится Захарьевна, но мне не нравится, что мама из-за нее постоянно плачет.
– А почему мама плачет? – осторожно спросил отец, усаживаясь на кровать.
– Захарьевна сказала, что я ей подхожу и она будет меня учить. А мама испугалась, что она заберет меня насовсем. Но она же не заберет, правда? Это просто как в школу ходить, да? Ничего страшного.
– Ах, вот в чем дело, – протянул папа, снимая с мамы туфли и вытирая ей слезы своим платком. – Аня, послушай меня, детей уже давно никто не ворует. Тем более бабки. Они всегда подбирали себе сироток, или дурочек…
– Я не сиротка! И не дурочка! – Я рассерженно топнула.
– …или таких способных девочек, как наша Глория, – примирительно добавил папа, – которая сейчас пойдет и попросит Зосю сделать нам чаю. – Он замахал мне рукой поверх маминой головы, мол, иди.
Я, надувшись, ушла на кухню, а когда вернулась с Зосей, несущей чай, мама уже не плакала, а, шмыгая носом, с интересом слушала папу. Он рассказывал о Захарьевне.
Она была не местная – казачка, приехала на Украину за мужем. Во время второй войны муж и трое ее сыновей ушли на фронт, а Захарьевну угнали в Германию немцы. Эшелон их по дороге разбомбили, но Захарьевна осталась в живых. Она и еще несколько человек ушли в леса, к партизанам.
– Она – настоящий партизан, у нее даже медаль есть «За храбрость», а ты говоришь – украдет ребенка, – укоризненно качал головой папа.
Когда война закончилась, Захарьевна вернулась домой, где ее ждали четыре похоронки.
– Она как села на стульчик, так и просидела три дня, – страшным голосом рассказывал папа, – не плакала, молчала, почернела вся от горя. А потом ушла в лес, и никто не видел ее восемь лет.
Зося ахала, мама слушала молча, закусив краешек платка.
– А потом вернулась, но в своем доме жить не стала, сама подняла себе хатку на окраине – ну, ты видела, – продолжал папа, – а где-то спустя полгода стали к ней «ходить люди». Лечила она травами, и молитвой, и заговором. Местные власти пробовали ее воспитывать, но как только приходил к ней какой-нибудь активист, Захарьевна молча начинала собирать узелок. «Ты куда это собралась?» – спрашивал «воспитатель». «Как куда? В тюрьму. От веры не отступлюсь», – спокойно отвечала она. Ну, на нее и плюнули. Сталин, на ее счастье, к этому времени уже умер, и кому была охота с ней возиться. Вот такая история, – закончил папа.
– «Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня…» – тихо сказала мама. – Бедная женщина…
– Ну как – бедная, – отец пожал плечами, – она одна из лучших знахарок в округе, уж поверь мне, я их человек двенадцать знаю. Кстати, несколько – совсем нестарые еще женщины, из тех самых военных сирот – бабки их подбирали, лечили, учили. На Украине очень сильная школа женской бытовой магии. Как они сейчас обходятся – я не знаю. Ну, у многих, правда, свои дети есть… Но чужих они, разумеется, не воруют, так что успокойся.

Мама не успокоилась. То есть плакать она тогда перестала, но еще примерно неделю изводила нас с Зосей – если раньше она почти мною не интересовалась и старалась держаться от меня подальше, то теперь ей все время надо было знать, где я, а лучше, чтобы я была «на глазах». Учитывая, что дома я сидела, только если заболею, а в остальное время мы с Игорьком обычно шлялись по деревне и окрестностям, а Зося вовсе не следила за мной постоянно – ей хватало дел по хозяйству, – нам пришлось нелегко.
Мама стала больше со мной возиться, сама укладывала меня спать. Нет, я ее, конечно, любила – как все дети любят своих родителей, но я не любила, чтобы со мной возились, и я привыкла, что папа мне читает на ночь. В общем, я просто привыкла обходиться без нее.
Смешно, папа столько лет таскал маму по врачам, надеялся, что рано или поздно проснется материнский инстинкт, а он себе спал и спал. Но как только маме пригрозили, что отнимут младенца – ап! – он, скотина, проснулся (инстинкт, не младенец).
Честно – я думаю, она сделала это нарочно. Бабка. Просто припугнула. Такие чудеса народной медицины.
Кстати, к ней мы больше не ездили. Мама четыре недели маялась – везти не везти, – но все решилось само собой.
Умер мой дедушка, папин папа, в далеком Челябинске, и мы все вместе улетели на похороны.
Эту историю мы с мамой вспоминали не так давно. Она рассказывала мне подробности, которых я не помнила, и вдруг пригорюнилась.
– Знаешь, – мама задумчиво водила пальцем по старой отцовской фотографии, – я вот все думаю… А может, зря я тебя тогда не отдала?
– Спасибо, мамочка, я тебя тоже люблю.
– Да я серьезно, – мама сердито толкает меня, – ты же была… как это сейчас говорят? Индиго? Я тебя даже побаивалась – читать ты научилась сразу, будто всегда умела, ничего не боялась, никогда не плакала. И взгляд был такой… недетский. А вдруг у тебя были эти… паранормальные способности? И надо было их развить… А я испугалась… И жизнь тебе испортила.
– Конечно, испортила. – Я говорю очень серьезно, и мама начинает хихикать. – Но, мама, я ведь тоже немало крови у тебя выпила. Будем считать – квиты.
Мама смеется, но нить не теряет:
– Нет, послушай. Она же тебя вылечила тогда все-таки. Ну, будем считать – сильный гипнотизер, но я ведь тоже видела эту змею на воске, ты помнишь?
Я киваю. Из всей этой истории я помнила немного, но змейку на воске, железную мисочку, бабкины руки – большие и твердые, как буковые деревяшки, – не забыла.
– Ну, видишь, – говорит мама, – а еще ты перестала так болеть тяжело, как раньше. Были бронхиты, простуды всякие – но уж не пневмонии. Эх, если бы в третий раз поехали… И она же сказала, что ты беглая. Так и вышло – нигде ты не живешь дольше пяти лет, все дальше и дальше от дома, замуж не идешь, мужиков меняешь как перчатки… Никто тебе не нужен. Беглая, как есть.
– Ну, мам, – говорю, – ну ты чего? Так и я прорицать могу – сказать слово от балды, ничего не объяснять, и пусть потом сами придумывают. Толковый план, открываем контору? Ты будешь исцелять наложением чего-нибудь, а я – исполнять соло на магическом кристалле, идет?
Мама смеется, а мне того и надо.
Но разговор этот я вспоминаю и на бегу иногда думаю такую девочковую мысль: «А что было бы, если бы…» Ну, все же девочки делают это, да? Мечтают, что вот приедет лиловый негр в желтом «Мерседесе», то есть белый принц на белом коне, увезет в замок на Луаре и будет там ее… эгхм… осыпать лепестками роз. Всю оставшуюся жизнь, без выходных и перерывов на обед.
А я думаю о маленьком домике на берегу Днепра.
В детстве я мечтала стать лесником. И библиотекарем. И конюхом – но это позже.
Принц с конями и лепестками – это утомительно. А жить почти в лесу, среди книг, выращивать в огородике удивительные травы, разводить всевозможное зверье…
Но увы. Как сказала когда-то мама, головную боль я умею только вызывать.

Глава 11

Осенью, когда мне исполнилось шесть лет, от нас насовсем уехала Зося.
Где-то на Буковине заболела ее сестра. «Инсульт, – говорила Зося, – совсем обезножела, поеду доглядывать».
Зося долго плакала, обнимала нас с мамой, а потом папа посадил ее в свой «жигуленок» и отвез в город. Больше я ее не видела. Никогда.
Кроме того, что все мы очень любили Зосю, на ней держался весь дом – она воспитывала меня, готовила обеды, присматривала за животными. Папа и мама, конечно, не могли бы вести такое большое хозяйство, так что они решили подыскать какую-нибудь другую женщину в домоправительницы, но этому вдруг воспротивилась я. Я не желала видеть никаких других женщин на Зосиной кухне, нет, ни за что.
– Глория, не вмешивайся в разговоры взрослых, – недовольно сказала мама, – ты ничего не понимаешь.
– Подожди, Ань, – остановил ее папа и обратился ко мне: – Но послушай, дружище, тебя же выставили из детского сада, и где же ты теперь будешь обедать? Нам с мамой некогда возиться на кухне, сама знаешь…
– А я все равно ем у тети Гали, – сердито ответила я.
– О! Галя! Гениально! – Папа хлопнул себя по лбу. – А если мы Галю попросим помочь?
– Генрих, ты избалуешь ребенка, – нахмурилась мама.
– Но разве плохая мысль, Ань? Ты против?
Мама подумала и не нашла никаких возражений.
– Хорошо, я не против, – вздохнула она. – Галя – хорошая женщина и Глорию любит. Но, Генрих, ты не должен выполнять все капризы девочки, она и так растет каким-то башибузуком…
– Должен, должен, должен, – запел папа, подхватил нас с мамой на руки и закружил по комнате. – Вы – мои самые любимые женщины, и я должен выполнять все ваши капризы. Поэтому мы в воскресенье поедем в город, к портнихе, чтобы сшить тебе то голубое платье, помнишь, с крылышками, из немецкого журнала. А Глорию с Галей оставим на хозяйстве, да?
– Да, – смеялась мама, – да. Пусти, Генрих, у меня голова кружится…
Папа усадил маму в кресло, а она, сдув прядь со лба, насмешливо заметила:
– Но ведь Галя еще не согласилась.
– А вот мы прямо сейчас пойдем и уговорим ее, – весело сказал папа. – Ты с нами?
Но мама покачала головой, и мы с папой отправились вдвоем.
Тетя Галя как раз кормила своих мужчин ужином и нас с папой радушно пригласили за стол. Я из вежливости ковырялась вилкой в гуляше, папа держал речь, и его внимательно слушали ровно до того, как он сказал:
– Конечно, я понимаю, что вести два двора очень тяжело, и хорошо заплачу.
– Шо-о-о?! – взревел дядя Боря и стукнул кулаком по столу так, что запрыгали тарелки. – Наймычкою?! Та в жизни никогда этого не будет!!!
– Боря, ты все неправильно понимаешь, – начал папа, а тетя Галя молча уцепила дядю Борю за локоть и повлекла из-за стола. Отведя его подальше, она зашептала ему на ухо, время от времени поглядывая на меня:
– Боря, я пойду. Про дите подумай, хватит ей одной гадюки в доме, Глория мне как дочка, не оставлю девочку чужихе. Так что ты кричи не кричи – а я не отступлюсь.
Дядя Боря почесал затылок, потом, уже остывая, проворчал:
– Та как же ты потянешь два воза, Галя?
– Так мы с Глорией поможем, – пискнул из-за стола Игорек. – Мы ж хорошо вам помогали, правда, мамо, мы все умеем…
– Ну, не знаю, – дядя Боря нехотя сел за стол, – только разве помочь, как своим сродственникам… Но грошей не смей брать, Галина! – строго закончил он.
– А и ладно, – легко согласился папа, – не хочешь денег – не надо. Я вот Галечке на Новый год машинку подарю, да, Галя? Какую хочешь – «Жигули»? Или «Запорожец»?
Тетя Галя заулыбалась, лукаво глядя на дядю Борю, а тот покраснел. Он давно хотел свою машину, копил на нее, но денег было недостаточно, да еще надо было долго стоять в какой-то очереди, а мой папа – он, конечно, мог все.
– Ох ты и хитрован, Гена, – смущенно покачал головой дядя Боря, – ох и хитрый… Вот кто змеище хитрое, Галина, а ты говоришь…
– Да брось, Борь, – папа махнул рукой, – ты же знаешь, я люблю, чтобы всем было хорошо.
На том и порешили. Дядя Боря, все еще смущаясь, сказал, что какой-то Павло из соседней деревни продает «Победу». Папа очень удивился и обозвал эту «Победу» ведром с гайками, а дядя Боря сказал, что это ничего, он ее сам переберет в лучшем виде и другой машины ему не надо.
Так мы с Игорьком стали тимуровцами. То есть это тетя Галя стала нас так называть. Мы и раньше, как все деревенские дети, помогали своим по хозяйству, но теперь это сделалось для нас игрой и спортом – мы превратились в настоящих сельскохозяйственных маньяков.
Я ужасно боялась, что, если мы не будем помогать тете Гале, она откажется у нас работать. Все просто – если вы когда-нибудь были домохозяйкой, то знаете, что даже в городской квартире работа не кончается никогда: приготовить обед – помыть полы – подшить занавески – сходить в магазин… А пыль ложится каждые два часа, кто не в курсе. Что уж говорить о деревне? Все то же самое плюс куры-утки-козы-кабанчик.
Так что я очень старалась – это я так, по-своему, хранила память о Зосе. А Игорь… Ну, Игорь был хорошим другом, поэтому помогал мне. А еще ему ужасно нравилось, что мы теперь «как взрослые». «Представляешь, – радостно говорил он, – мы все будем делать сами – как взрослые». Он очень любил делать все «сам».
Так что теперь мы просыпались в пять утра, Игорь сломя голову несся к нам на двор, где уже ползал с фонарем конюх Петро – включал свет в конюшне и амбаре, открывал ящики с комбикормом и зерном. «А, вот и мои деточки», – добродушно приветствовал он нас, и мы принимались за работу.
Мы научились доить коз, вдвоем могли поднять ведро с комбикормом, а еще Петро доверял нам иногда погонять на корде смирную гнедую кобылу или проехать пару кругов на битюге – чтобы скотина размялась. Мы были очень горды собой.
В шесть просыпался папа и в маленькой летней кухоньке готовил еду для собак. Псы встречали его многоголосым лаем (папа называл это: «Мой грузинский хор»). Он звонко кукарекал с крыльца, а мы каждый раз смеялись.
Потом папа заходил за нами и нетерпеливо говорил: «Бросайте все, бросайте, пойдем…»
И мы, пока еще было сухо и не очень холодно, шли с ним и собаками в лес – побегать.
Вставало солнце, лес манил нас голыми черными лапами, в холодном утреннем воздухе далеко разносился лай собак, а мы с Игорьком кидали друг в друга охапки ломких золотых листьев.
– Жалко, что люди не могут летать так, без всего, просто руками, – сказал как-то Игорек и показал, как это – руками.
– Ну, всегда можно полетать, если хочется, – ответил папа и неожиданно рухнул в листву, прямо на спину, раскинув руки.
Мы с недоумением уставились на него, а он похлопал ладонью рядом – мол, присоединяйтесь. Мы, смеясь, шлепнулись на землю и раскинулись двумя морскими звездочками.
– Что, папа, что? – спрашивала я, а он приложил палец к губам, а потом указал вверх. И мы уставились вверх, и небо потянуло нас к себе, мы падали и падали, все выше, за самые тучи, так, что кружилась голова.
Потом папа сел и спросил:
– Ну как? Здорово?
А Игорь сказал:
– Да-а-а… Как на парашюте…
– Нет, на парашюте все наоборот, – улыбнулся папа, – земля летит на тебя, как большой камень, понимаешь?
Потом мы возвращались, и папа кормил нас всех омлетом с помидорами – пышным, как пирог, щедро посыпанным зеленью, и Петро, восхищенно причмокивая, говорил:
– Уж такая знатная у вас яешня, Генрих Васильевич, что просто – ах. Даже моя жена-покойница ничего такого не умела изобрести…
А папа говорил «на здоровье» и подмигивал нам с Игорьком.
Потом папа с мамой уходили на работу, а мы подметали двор и бегом бежали к тете Гале, где запыхавшийся Игорь гордо отчитывался:
– Мамо, скотину мы упорали, двор подмели, так что вам только в доме работа осталась. Но мы и там поможем, если хотите…
– Ах вы, деточки мои золотые, – умилялась тетя Галя, – та нет, ничего не надо, идите уже поиграйте, – и насыпала нам полные карманы орехов и сушеных яблок.
– Какое «поиграйте», мамо, – укоризненно говорил Игорь, – мы теперь вам пришли помочь. Говорите, что делать.
И тетя Галя выдавала нам для чистки большие латунные тазы, в которых варила всяческие варенья, а после этого почти силком спроваживала со двора.
– Где вас носит? – напускались на нас другие дети. – Мы же собирались играть в войну двух великих племен, а без вас совсем не та игра…
– Нам не до глупостев всяких, – солидно отвечал Игорь, – мы делом занимаемся.
Мы тем не менее охотно включались в игру, а потом катались на шине и всячески колобродили до самого вечера, а вечером вся карусель начиналась заново – загнать скотину, покормить, подмести двор…
Говорят, что если человек сильно устает, то спит без сновидений. Но я помню, что в тот год мне снились замечательные цветные сны – про пиратов, Африку и полеты на Луну (я прочитала Сирано тогда), такие яркие и интересные, что я пересказывала их Игорю как сказки.
Не знаю, была ли реальная польза от всей этой нашей возни, но Петро и тетя Галя очень нас хвалили.
Когда возле сельпо женщины жаловались на своих детей, тетя Галя, небрежно поводя круглым плечом, сообщала:
– А у меня детки ну прямо золотые. И послушные, и работящие, так уже мне помогают, я на них не нарадуюсь.
– Та не хвались так, Галю, – говорила ей какая-нибудь из теток, – не бывает золотых детей, если только они у тебя не ангелы с крылышками.
– Ну, не знаю, – заносчиво отвечала тетя Галя, – нарочно придраться, и то не к чему. Разве что… – Тут она как бы задумывалась. – Ой, вот Глориечка так плохо ест, так плохо… Ничего не впихнешь. И дите вроде небалованное…
– А с чего ж оно будет хорошо есть? – вмешивалась в разговор баба Вера, мой давний недоброжелатель. Это она разносила обо мне нелепые, «мистические» слухи. – Оно и не будет есть, бисова дытына, оно ж и жить не должно было.
– Та типун тебе на язык, старая кочерыжка! – возмущалась тетя Галя. – Шо ты мелешь?
– И не мелю, а чистисиньку правду говорю, – начинала свою излюбленную песню баба Вера. – И родилось оно синее и страшное, под самую ту ночь, когда ведьмы на Лысую гору слетаются на свое дьявольское веселье, и матерь свою чуть не убило, и я не удивлюсь, если доктор тот с чертом побратался, шобы жизню своему вылупку сохранить…
– Ой, и как же тебе не совестно! – Тетя Галя подперла крепкими кулачками тугие бока и сунула грудью на бабу Веру. – Советская женщина, а такое суеверие городишь… Та за такое и поп бы тебя не похвалил, старая ты бессовестная ворона…
Папеньку моего можно считать хорошим бароном еще и потому, что он всегда был в курсе всех сплетен и слухов, которыми жила деревенька.
– Глория, – говорил он мне, – ты знаешь, что эта старая ведьма тебя не любит. Будь осторожна, детка, не подставляйся.
– Но, папа, я же ничего плохого не делаю!
– А и не надо, – грустно улыбался он и цитировал: – «Будь ты чиста, как снег, нетронута, как лед, но клеветы тебе не избежать», понимаешь?
– Нет, – удивлялась я.
– Ну как тебе объяснить… – Папа по своей привычке начинал мерить шагами комнату. – Вот если я начну всем рассказывать, что ты никакая не маленькая девочка, а большой зеленый крокодил…
Тут я начинала смеяться, а папа продолжал:
– Вот-вот, на первый раз меня поднимут на смех. На второй задумаются, а на третий начнут к тебе присматриваться и говорить, что да, какая-то ты зеленоватая, и слишком много времени проводишь на болоте, и наверняка ешь других детей.
– Неужели люди такие глупые? – не могла поверить я.
– Люди всякие, – вздыхал папа, – и, к сожалению, довольно часто позволяют себе не думать, а только повторять чужие мысли – пусть и дурацкие.
– И что же делать?
– Ничего тут не поделаешь, – папа разводил руками, – против клеветы и мелочных придирок оружия еще не придумали.
– А если я всем скажу, что никакой я не зеленый крокодил?
– Сама подумай, как выглядит человек, который ходит и бормочет, что никакой он не крокодил?
– Как дурак? – поразмыслив, говорила я.
– Ну да.
– А если я надаю ей по носу или накричу на нее?
– Отлично, прослывешь истеричкой и драчуньей.
– Папа, так нечестно. – Я хмурила брови и фыркала. – Ну скажи же, что делать.
– Держаться подальше от этой грымзы, вот и все. – И папа ласково трепал меня по макушке. – Берегись ее, дружище.
Но конечно же я не убереглась.
Однажды мы с Игорьком нашли на тропинке мертвого черного цыпленка. Какой-то мужичина, видимо не заметив маленького покойника, еще и наступил на него сапожищем, так что трупик был плоским, как блин. Само собой, мы не могли пройти мимо – опустившись на корточки и отпихивая собаку, стали палочками переворачивать птичку. Пес вдруг зарычал, я сказала автоматически: «Миша, нельзя», – и тут нас с Игорем больно ухватили за уши.
– Ах вы, ироды! – орала баба Вера (а это была она). – Курчатко мое замордували!
– Пустите, баба Вера, то не мы, оно уже было дохлое! – заголосил Игорь, пытаясь вырваться, но она не унималась, выкручивая нам уши:
– Я тебе дам – дохлое, байстрюк бессовестный! Отведу к матери сейчас, неповадно ей будет похваляться таким покыдьком! Ишь, взяла моду…
Я, честно сказать, совсем не привыкла к подобному обращению, поэтому не стала дожидаться, пока нас за уши протащат через всю деревню, и сильно укусила бабу Веру за жирную ляжку, а потом еще и пнула в голень.
– Ой, лышенько, убивают! – завопила та еще громче и разжала руку.
Я треснула ее и по другой руке, схватила Игорька за шиворот, и мы пустились бежать.
– Ой, людоньки, та шо ж цэ робыться! – неслись нам вслед вопли бабы Веры. – Убивцы! Изверги! Та шоб вы перевернулись, та шоб вас пидняло та гэпнуло! Уже я найду на вас управу, слезами кровавыми у меня умоетесь, чортивня проклятуща!
Миша мчался впереди нас огромными скачками, глупому псу казалось, что это такая веселая игра. Мы с Игорем со страху забежали на другой конец деревни и нырнули в лопухи.
– Ох и влетит нам, – пыхтел Игорь, пытаясь втиснуться поглубже в заросли, – ох и влетит…
– Да за что? Мы же не трогали этого цыпленка! – возмутилась я.
– Не за цыпленка. За то, что стукнули бабу Веру. – Игорек благородно решил разделить со мной вину. – Взрослых нельзя бить, или ты не знаешь?
– Не знаю! – заносчиво ответила я. – Папа меня учил всегда защищаться! Еще не хватало – будет мне всякая дура уши выкручивать ни за что! – Тут я прикусила язык, вспомнив папины слова про клевету. – Ой, Дзыга, нам надо срочно бежать к моему папе… Черт! Черт!
Мы выбрались из лопухов и помчались к больнице, но уже на подходах стало понятно – опоздали.
– …мое курчатко! Эта цыганва черномазая и ваша хваленая дочечка, – доносился с больничного двора противный визг бабы Веры, – и меня чуть до смерти не закусали, прививки надо делать от бешенства!
Мы тихонько подползли за кустами поближе и осторожно выглянули на двор.
Баба Вера стояла, окруженная кучкой зевак, и потрясала перед папой цыплячьим трупом. Папа, большой и спокойный, в своем белом халате был похож на айсберг.
– Да что вы, Вера Павловна, дети не ядовитые, – с добродушной насмешкой отвечал он.
– А! Не веришь! – Баба Вера задрала платье и бесстыдно продемонстрировала восхищенной публике покусанную ляжку.
– Успокойтесь, Вера Павловна, не вводите в соблазн мужчин своей красотой. – Папа аккуратно одернул ее платье и приобнял старуху за плечи. – Пойдемте в мой кабинет и спокойно во всем разберемся.
– Никуда я не пойду от людей, пусть свидетелями будут! – Баба Вера воинственно стряхнула папину руку, а он, оглядев зевак с демонстративным изумлением, спросил:
– Люди? А при чем тут люди? Или есть еще смертельно укушенные моей дочерью? – По толпе пробежали смешки. – А может быть, она еще кого-нибудь убила? Корову? Собаку? Младенца?
– Та ни в жизнь девка докторская не тронула бы ни щеня, ни курча, – послышался чей-то голос, – то все наветы, люди, от же с толку сбила эта кликуша заполошная.
Все закивали, послышалось одобрительное бормотание, и люди стали потихоньку расходиться.
– Та как же… Та вот же… – вскинулась баба Вера, но папа снова обнял ее за плечи, развернул и повел к себе в кабинет.
– Разумеется, я заплачу за цыпленка. И обработаю рану, которую нанесла моя дочь. И разумеется, дети будут строго наказаны, – говорил он старухе.
– Слыхала? Дети будут строго наказаны, – испуганно шепнул мне Игорь.
– Не бойся, это он нарочно. Мой папа не такой. Не будет наказывать, не разобравшись, – уверенно ответила я.
– Хорошо бы, если так.
Угнездившись в кустах, мы стали дожидаться, пока уйдет вредная старуха.
Через некоторое время мы увидели, как папа, уважительно поддерживая под локоть бабу Веру, провожает ее до ворот. Когда он шел назад, мы к нему подбежали.
– Ну что? Влипли, шкеты-карапеты? – посмеиваясь, спросил он, а Игорек зачастил:
– Та то не мы, дядя Гена, она брешет все…
– Я знаю, мальчик.
Мы присели на одну из скамеек, стоящих на больничном дворе.
– Вот что, ребятки. Бегите расскажите все Галине… Да не бойся, Игорь, твоя мама – разумная женщина, ничего тебе не будет, просто надо предупредить. Но будьте готовы к неприятностям, эта хавронья не успокоится, еще неделю будет сплетничать.
– Папа, а зачем ты заплатил за цыпленка? Теперь все будут думать, что мы и правда его убили, – обиженно сказала я.
– Цыпленок – это повод, маленький. Ну сама подумай – если бы дело действительно было в нем, никто не стал бы поднимать такого шума, ведь так?
– Так, – грустно кивнула я.
– Эй, гляди веселей! – Папа щелкнул меня по носу. – Ничего страшного, поболтают и забудут. Перет&#233;рпите. – И он улыбнулся нам с Игорем.
Смерть черного цыпленка с крошечным красным гребешком взбудоражила всю деревню. Баба Вера неустанно добавляла новые, леденящие кровь подробности – речь шла уже о черном петухе с выколотыми глазами, о том, что не зря я, чертово отродье, связалась с цыганским выблядком – наверняка мы собирались навести порчу на всю деревню. Приплеталась и коза – воплощение дьявола, а то, что никто не видел нас с Игорьком летающими на метлах и сосущими кровь, так это потому, что мы еще слишком малы. Вот подрастем, и тогда…
Все вроде как посмеивались, но на нас стали оглядываться, а кое-кто и плевался через левое плечо на всякий случай.
Игорек, мальчишка злопамятный и не терпящий обид, не мог относиться к этому спокойно.
– Вот же гадюка! – злился он и тормошил меня: – Глория, придумай что-нибудь… Надо отплатить гадюке этой…
– Да что же я придумаю? Морду ты ей не набьешь, она же взрослая тетенька, доказать ничего не сможешь, она же просто врет для удовольствия, помнишь, что мой папа говорил…
– Ну придумай… Придумай, – канючил Игорек, – ты же это… коварная…
– Ладно. Буду думать. – Я положила метлу (нет, мы не летали, просто подметали двор), заложила руки за спину и стала ходить взад-вперед, старательно морща лоб.
Игорек с надеждой смотрел на меня.
– Так, – поразмыслив, с важностью сказала я, – есть мысль. Будем бить ее же оружием.
– Сплетничать? – ужаснулся Игорек.
– Нет. Она же верит во всю эту чепуху с колдовством, да? – Я победно повернулась на пятках и снова зашагала маятником. – Так мы ей устроим Вальпургиеву ночь с цыганочкой… Вернее, с цыганчонком.
Игорек хихикнул, а я обняла его за шею и зашептала на ухо.
– Ироку! Ироку! – рассмеявшись, радостно закричал Игорек, дослушав меня до конца. – С нами Великий Дух индейского коварства!
– Тихо, не шуми, – одернула я его, и мы стали готовиться к войне.
Для начала мы влезли к бабе Вере во двор и все там хорошенько расшарили. Всех деревенских собак я знала как облупленных, поэтому старухин Букет (да, на этом ст&#243;ит остановиться подробнее. Всех деревенских собак звали Сирко, Пальма или Букет. Если с Сирком – дело ясное, то по поводу Пальмы с Букетом ничего сказать не могу. Ну, может, фильма была какая – не знаю), так вот, старухин Букет с благодарностью принял из моих рук кильцэ ковбаски и мешал нам только тем, что ходил следом и совал нам в карманы морду.
Букет был нервным, впечатлительным псом, как раз таким, которых клоуны в цирке учат «петь» под губную гармошку, на этом и строилась наша первая мистическая атака.
Игорек свистнул у своего отца стеклорез, мы аккуратно разрезали десяток бутылок из-под волшебного напитка «Дюшес» так, чтобы получились такие, знаете, стеклянные воронки. Потом мы набрали камней размером с кулак, обвязали веревками, присобачили к каждому воланчики из перьев и снова наведались к бабе Вере (в ее отсутствие, как вы понимаете).
Мы забрались на чердак. Там было пыльно, повсюду свисала паутина – баба Вера была слишком старой и тучной, чтобы взбираться туда. На чердаке мы развесили камни, на самом сквозняке, так, чтобы они стукали о деревянные перекрытия, когда ветер будет раскачивать их. После мы занялись бутылочными воронками.
– Эх, – грустно сказала я, – по уму-то их надо вмуровать в дымоход…
– Как же мы их вмуруем? – пригорюнился Игорь.
– Да никак. Примотаем к подоконнику изолентой, там, где окно разбито, или еще куда. Только надо направление ветра определить.
Мы долго ползали по чердаку с наслюнявленными пальцами и перышками, пока не определились с местом диверсии. Решено было вставить бисови дудки (так их назвал Игорек) в щели выходящей на задний двор стены чердака.
– А Букет услышит отсюда? – переживал мальчик.
– Конечно, услышит, – успокоила я его, – у собак слух гораздо тоньше, чем у людей.
Мы приладили орудия мести, и в них тотчас же загудело – звук был негромкий, но тоскливый, такие прерывистые то ли стоны, то ли вздохи, и это днем, когда сильного ветра обычно не было. Мы спустились во двор, и я позвала собаку:
– Букетик, иди, н&#225; котлетку.
Пес подошел, но котлету съел невнимательно, все время напряженно взглядывал вверх, шевелил ушами и поскуливал.
– Ты смотри, работает! – обрадовался Игорек, а я строго сказала:
– Через три дня снимаем, а то собака с ума сойдет.
Игорь кивнул, и мы убрались дальше плести свои козни.
Тем же вечером Букет исполнил душераздирающее соло, он выл так тоскливо и вдохновенно, что другие деревенские собаки присоединились к нему. Концерт продолжался всю ночь, то стихая, то снова набирая силу, и никто не мог успокоить собак.
Деревенская наша жизнь не была так уж богата событиями, поэтому на следующий день все охотно обсуждали «сбесившихся собак». Бабе Вере снова удалось завладеть общим вниманием.
– Ой, бабоньки, – с удовольствием жаловалась она, – то смерть моя за мной приходила. Чую вчера, по крыше – топ-топ, топ-топ, а собака воет и воет, прямо так воет, шо аж сердце захолонуло… Порчу на меня навели, как есть порчу. Я уж знаю – кто…
В связи с темой предыдущих ее докладов деревенские очень хорошо понимали, кто эти «кто», но они бы очень удивились, если бы знали, насколько в этот раз были близки к истине.
– Слушай, по-моему, она больше обрадовалась, чем напугалась, – сказал мне Игорек, с неудовольствием наблюдая за выступлением врагини нашей в кругу внимательно слушавших ее женщин.
– Ничего, это цветочки, – сказала я.
– А ягодки? – спросил Игорек.
– Крысы, жабы и змеи, – свистящим шепотом ответила я.
Без крыс, увы, пришлось обойтись. Наловить должное количество живых пацюков не представлялось возможным, летучих мышей я отказалась мучить, пришлось обойтись жабами и ужами (вместо змей).
За два дня мы накрали большую миску куриных яиц и поставили дома у Игорька под печкой, чтобы стухли, а рядом пристроили миску с вишневым компотом, чтобы забродили вишни. Потом взялись за жаб.
В две немаленькие корзины мы собирали сонных осенних жаб – bufo bufo их фамилия, выяснила я по книжке. Мы даже не поленились спуститься в котлован, который вырыли под новый больничный корпус (да, мой папенька процветал, как обычно), где набрали странных желтых полуслепых жабцов, живущих в огромных ржавых трубах.
Всю нашу добычу мы старательно сносили во двор к бабе Вере. Жабы в деревне не редкость, конечно, но не в таких количествах. Была глубокая осень, жабы почти не расползались, так и сидели в грядках, а поскольку каждая деревенская женщина проводит в огороде довольно много времени, скоро у бабы Веры появилась новая тема для разговоров:
– Чи дождь прошел из жаб, чи шо? Не пойму… Одолели проклятые, спасу от них нет. И такие ж страшные, линялые, тощие… Ой, не к добру это, бабоньки…
Но на этот раз публика реагировала не так душевно, и уже на бабу Веру стали посматривать косо. Ну, согласитесь, дождь из жаб – это уже слишком.
А тут и яйца поспели. Мы с Игорьком отправились в лес, к небольшому заболоченному родничку, где брала свое начало Пояйла, – за ужами. Ужей удалось наловить всего семь штук, остальные, как видно, разошлись спать.
Ранним утром, а вернее, еще глубокой ночью мы прокрались в старухин курятник. Я полезла внутрь, а Игорь остался сторожить.
Я сразу включила папин рыбацкий фонарь; чтобы куры не напугались, стала приговаривать: «Цыпа-цыпа-цыпа», – и насыпала в поддон для корма забродивших вишен.
Глупые птицы послушно собрались в круг света и начали клевать. Осталась мелочь – подменить яйца на тухлые, разбросать яичную скорлупу и пристроить ужей на видном месте. Бедных рептилий мы бессердечно держали на холоде всю ночь, так что оформление «куриного гнезда с вылупившимися змеями» прошло без проблем – несчастные гады не сделали и попытки уползти.
Я погасила фонарь, выкатилась из курятника, и мы удрали. Злюка-Игорек, пока я там возилась, еще и вбил два тухлых яйца бабе Вере в нужник. Да, деревенский сортир и так не сад волшебный, но вонь от тухлых яиц перекрывала все, как рев моего папеньки – бабий визг.
Все утро мы работали спустя рукава – нам не терпелось узнать, увенчается ли успехом наша выходка. Результат, надо сказать, превзошел все наши самые смелые ожидания – баба Вера отыграла как по нотам. Действительно, складывалось впечатление, что мы втроем разыгрываем эдакий спектакль для всей деревни, а баба Вера – гениальный актер, который играет, не зная роли, но не делает при этом ни одной ошибки. К сожалению, мы с Игорьком не смогли посмотреть «второй акт», мы намеренно держались подальше, из осторожности, но об утреннем переполохе у бабы Веры узнали практически из первых рук.
Однако по порядку.
Ужи дождались-таки бабу Веру. Утром она вошла в курятник и завопила, увидев «агромадных черных змей, шо вылупились из курячьих яиц». Пока она бегала за соседкой, «змеи» очухались и расползлись, соседка застала только одного жалкого гадика.
– Вера, та не кричи так, то ж ужик, – сказала она, присмотревшись.
– Богом клянусь, Олена, целое гнездо их было, – уверяла ее баба Вера, – и вот же, видишь, шкарлупки на соломе. Вылупились они, из курячьих яиц вылупились…
– Вера, та перестань. Ну, залез ужик та поел яйца, ты уже совсем чего-то того, – увещевала старуху тетя Олена, и тут, как по заказу, одна за другой стали «дохнуть» куры, и баба Вера снова заорала:
– А-а-а-а-а-а, смотри, Олена! Порча, порча, подохли мои курочки, порчу на них навели, – и кинулась тормошить своих плимутроков.
Тетя Олена тоже ужасно удивилась тому, что весь курятник вот так полег в одночасье, но она не была такой заполошной кукухой, как баба Вера, и поэтому, присмотревшись к птицам повнимательнее, заметила, что вовсе они не мертвые.
– Вера, та помолчи ты хоть минутку, – уже раздраженно сказала она, – они не дохлые, они… Пьяные, чи шо? Может, поели чего? Помнишь, как о прошлый год Зоины куры вишен с-под наливки наклевались и поснули?
Кто-кто, а уж я это очень хорошо помнила.
– Та не может быть, – причитала над бухими курами баба Вера, – они ж у меня со двора ни ногой, ты знаешь…
Но тетя Олена, поджав губы, выразила сомнение и пошла звонить ветеринару – в дом моих родителей, потому что только у нас был телефон. Где подробненько рассказала все тете Гале, а мы с Игорьком подслушивали, давясь злобными смешками.
Ветеринар был человеком занятым, поэтому никуда не поехал, а, выслушав тетю Олену, велел подождать до вечера – если пьянчужки не проспятся, тогда позвонить ему еще раз. Но звонить во второй раз пришлось не ему, а в колхоз – вызывать говновозку. Войти в сортир бабы Веры было невозможно, и она решилась его почистить – а это было хлопотно, ну и не бесплатно.
Тетя Олена же стала нашим секретным оружием – она понесла по деревне свежую сплетню о том, что баба Вера выжила из ума. Но баба Вера – женщина с характером – не сдавалась, в глазах ее появился нехороший, фанатичный огонек, она стала прорицать неурожай и даже замахивалась на конец света.
Нет, никогда светская жизнь нашей деревни не была такой насыщенной. Женщины, разбившись на кучки, яростно спорили – кто-то при виде бабы Веры крутил пальцем у виска, а кто-то со смаком пересказывал про змей, собак и жаб, упоминались так же порча и тухлые яйца. Про нас с Игорьком все как-то забыли – ну не могли же какие-то жалкие детишки быть причиной неурожая и конца света? Нос у нас не дорос.
Но мы-то еще не закончили свои гадкие игры и готовились отыграть гвоздь программы.
Дав бабе Вере три дня передохнуть, мы снова вышли на тропу войны. На этот раз участниками массовки должны были стать кошки.
Игорек стянул из погреба немаленький шмат копченого сала, и мы опять полезли к бабе Вере во двор. Букет встретил нас как родных – бутылочные обрезки с чердака мы давно убрали, пес чувствовал себя прекрасно, ну и к нашим взяткам он привык. Порадовав его котлетами, мы стали натирать салом крыльцо и стену дома под окном. Я выскользнула за забор и вернулась с кошкой, которую мы подкормили кусочком сала, потом тем же салом натерли ей пяточки и отпустили. Повторив этот трюк еще с тремя кошками и закинув на чердак длинную палку, найденную нами за домом, мы убрались со двора.
Часов в десять вечера, когда вся деревня сидела по домам – кто спал, кто телик смотрел, – мы встретились у забора бабы Веры с реквизитом для кульминационной сцены. Погода была подходящая – пасмурно, ветрено, морось.
Мы заглянули в щель забора, чтобы оценить обстановку. У крыльца отиралось с десяток кошек, но пока они не очень шумели. Шумел Букет – мы как-то прошляпили, что собаки не слишком любят кошек, и пес чуть не сорвал нам всю операцию: он лаял, рычал и гремел цепью. Баба Вера, видно, уже не в первый раз вышла на крыльцо, в руках у нее была метла.
– Да откуда ж вас столько? Тпрусь, тпрусь, бисови тварюки! Салом вам тут намазано, чи шо?
На этой реплике мы с Игорем хихикнули в кулаки, а баба Вера, разогнав кошек, замахнулась метлой на Букета:
– Та хватит брехать, ты, скажена собацюра! – Она наподдала ему метлой пару раз, и пес, взвизгнув, забился в конуру. Баба Вера ушла обратно в дом, но мы решили выждать, не полезли во двор сразу.
Кошки стали потихоньку подтягиваться обратно к крыльцу. Букет так и не вылез – боялся.
– Пора, – сказал Игорек, и мы перемахнули через забор.
Мы подкрались к самому дому, я вылила четыре пузырька валерьянки на крыльцо и вокруг, и мы полезли на чердак. Пока кошачий хор распевался, набирал силу, мы быстро готовили к выходу Четвертого. Четвертый был классической тыквенной головой. Четвертым его звали потому, что мы с Игорьком оказались никудышными резчиками по тыквам, и только четвертый изуродованный гарбуз был признан достойным призраком. Со свечкой мы тоже не стали связываться – дело ненадежное; решили взять фонарь – от него и света больше опять же ж.
Мы засунули тыкву в авоську, авоську привязали куском крепкой веревки к палке – получилась такая типа удочка – и стали ждать.
Коты все прибывали, истерика на крыльце нарастала. Нам почти не было их видно, но вот слышно было прекрасно. Коты завывали и дрались, и скоро на крыльцо опять выскочила баба Вера:
– Святые угодники! Да откуда ж вы поналезли! Тпрусь! Тпрусь!
Но кошки, натурально, даже не стали отвлекаться на бабу Веру, они катались кубарем у ее ног, терлись о крыльцо, истошно визжали – старуха была как корабль в бушующем море.
– Давай, – сказал Игорь, включил фонарь, вывалил Четвертого за окно и начал раскачивать. Я же принялась дуть в детскую пластмассовую дудку, и ее омерзительный звук гармонично вписался в кошачий хор.
– А-а-а-а-а!!! Прывыд! Прывыд! Господи, помилуй мя! Любася! Прывыд! – Старуха увидела Четвертого и с криками вломилась обратно в дом.
Услышав про Любасю, мы с Игорем переглянулись, быстро втащили тыкву в окно и затаились. То, что бабкина внучка будет у нее ночевать, было для нас неприятным сюрпризом.
Люба же тем временем выскочила на крыльцо, где продолжалось выступление ансамбля песни и пляски обезумевших кошек.
– Ой, господи! Та сколько ж их! А ну тпрусь! Бабуся, несите метлу! – закричала она.
– Любасечка, золотенькая моя, там прывыд, я боюся, – послышался голос бабы Веры (видеть женщин мы не могли – затаились на чердаке и не высовывались).
– Бабуся, та вам померещилось, нет тут никого, кроме кошек, – ласково сказала Люба.
– Був, був, страшенный прывыд с от такими зубами, с глаз у него искры, из ноздрей – огонь, – забормотала убежденно баба Вера.
– Та шо вы, бабусю, то вы кошачей свадьбы напугались…
– То не свадьба, то шабаш кошачий, бо коты – истинная дьявольская прислуга, – продолжала частить баба Вера.
– Та какой шабаш, бабуся, успокойтесь. – Тут Люба принюхалась и спросила: – Бабусечка, а вы, часом, лекарство свое тут не разлили? А то запах знакомый какой-то…
– Лекарство? Нет… Не знаю… Не знаю я, Любася. – Голос бабы Веры прозвучал по-детски беспомощно.
– Пролили, бабуся, пролили и забыли… Или пузырек потеряли, вот кошки и бесятся… А вы со сна и напугались… Вы ж у меня старенькая уже, – ворковала Люба, а баба Вера отвечала слабым голосом:
– Да… да…
Потом они вернулись в дом, а мы с Игорем покинули место преступления.
Мы пошли ко мне, забрались в амбар со скотиной, скормили тыкву свиньям и устроились на соломе рядом с Мишенькой (он любил спать в козьем загоне, – видимо, привык к Мурке).
– Ну что, хватит? – спросила я у Игоря.
– Та да, – вздохнув, ответил он, – и правда, старенькая она уже… Жалко…
– Ото ж, и мне жалко, – согласилась я.
Баба Вера с неделю ходила как в воду опущенная, даже никому не похвасталась привидением, но потом ничего, приободрилась, и все стало как прежде, но мы с Игорем больше ее не обижали.
Игорек и сам некоторое время был тихим, не похожим на себя.
– Ты смотри, Глория, как оно просто, – говорил он мне, бросая камешки в реку (так у нас было заведено для серьезных разговоров – смотреть в воду, а не друг на друга), – мы ж ее могли так и в гроб загнать…
– Ну а она сама-то?
– Так ото ж, – Игорек бросал очередной камешек, – ото ж… Все так могут. Наговорил на другого – и капец… Или подлость какую устроил… Страшно, правда?
– Страшно, – соглашалась я.

Глава 12

Игорек однажды рассказал мне про свой «первый выход в свет» – как он, совсем еще маленьким мальчиком, вышел в первый раз со двора на улицу и встретил деревенских детей.
– «Ты кто такой?» – говорит мне тогда Богдан, ну, я обозвался, а Богдан тогда говорит: «А, цыганча, бейте его, хлопцы», – и как даст мне в нос… Ну и я ему дал в нос, и тогда они на меня все как навалились, а я так напугался и как побегу от них, а они за мной… все… А я так напугался, что себя не помнил…
– Как животное? – осторожно спросила я.
– Какое животное? – сбился Игорек.
– Ну как Миша, когда в нас камни кидали, помнишь?
– А… Да… Так точно и есть, – согласился Игорек. – Бежал, не разбирая дороги, аж в балку скатился, потом дальше в лес побежал. Бежал и бежал, уже их и не слышно было, а я все равно бежал… Потом увидел дом, забежал и заховался, как мыша…
– Не ври, Игореша, – я толкнула его локтем под бок, – ты же по лесу бежал, какой же дом в лесу?
– Та честное индейское, был дом. Чи хатка старая от лесника, чи шо… Ясли там на дворе стояли, не веришь, так я покажу…
– Ага. А дальше-то что было?
– Сидел я там, пока не стемнело, а потом меня такая злость взяла, шо я такой трусляка, я вылез и домой пошел. Решил, шо никогда больше бояться никого не буду, пусть хоть убивают, я больше не побегу. Ну, ты знаешь. А потом домой пошел, пришел уже ночью, мамка аж охрипла от крика…
– А как же ты вышел? Вернулся по следам? – Я очень удивилась рассказу Игоря. Сама я, конечно, таскалась в лес тишком, но у меня-то был Мишенька, который откуда хочешь выведет, но чтобы трехлетний мальчишка ночью в лесу не заблудился?..
– Та какие следы? Не, не по следам. Не знаю как. Шел себе и шел, пока не вышел. И теперь я ничего не боюсь, никогда, почти как ты. Ты ж ничего не боишься, да? Ни привидений, ни собак, ни шо побьют. Да?
– Не знаю, – сказала я, – наверное, чего-то боюсь. Папа говорит, что не надо бояться страха. Что если страх запрятать глубоко в своем сердце и сделать вид, что его нету, – я старательно вспоминала папины слова, – то тогда он породит чудовищ, и они тебя сожрут. Надо всегда знать, чего боишься. Другим можно не говорить, а себе самому надо обязательно.
– Та шо я, псих – с собой разговаривать? – засмеялся Игорек.
– Ну, не только психи с собой разговаривают. Если будешь знать свой страх, сможешь его преодолеть. Вот смотри, надо так. – Я взяла Игорька за плечо и поставила перед собой. – Вот как будто я – зеркало. А теперь говори, чего боишься.
– Та ничего, – развел руками мальчик.
– Ну, подумай.
Игорек задумался.
– О! Вспомнил! Я боюсь, что меня сожрут свиньи, – сказал он, глядя мне в глаза. – Помнишь, на выпасе Олежка рассказывал, как того пьяного в колхозе свиньи съели? Так я теперь и боюсь…
– Хорошо, пойдем тогда свинарник чистить и свиней купать, – сказала я, а Игорек снова засмеялся и обозвал меня крысой.
Наших свиней раньше все время держали в загоне, уж больно были огромные и злющие, да и мне папа долго запрещал к ним подходить, но, несмотря на то что свиньи – подозрительные, опасные, прожорливые твари, мне и с ними удалось поладить, и теперь, если выдавался особенно жаркий денек, мы выпускали их во двор и поливали из шланга у колонки – это называлось «купать свиней». Правда, после этого купания они обычно бывали еще грязнее, чем раньше, – мы наливали огромную лужу, в которой животные очень любили полежать. Я относилась к свиньям с особой нежностью и жалостью – из-за того, что их убьют и съедят. Я даже подумывала о том, чтобы выпустить их в лес, где они станут настоящими дикими кабанами, но Игорек мне отсоветовал, сказал: «Там их тоже сожрут – волки. – И добавил: – Такая уж она, свинячья доля – быть сожранным».
Поэтому я с ними и носилась – смирившись с неизбежной свиной гибелью, старалась, как могла, развлечь их, пока они живы. Свиньи оказались очень умными, очень, даже умнее собак, Игорек и то удивлялся:
– Ты смотри, все понимают! Вот правду говорят, что ты – веснянка, с любой тварью разговариваешь.
– Игорь, так это не потому, что я разговариваю, они просто сами умные, – отвечала я, почесывая за ухом триста кило потенциальных котлет. «Котлеты» радостно хрюкали и подставляли еще и жопу почесать. – А про тот дом в лесу, Дзыга… Пойдем завтра поищем? Ты помнишь, где он?
– Та найду. По следам вернусь, – пошутил Игорь. – Только Мурку с собой не будем брать, шоб волков не приманивать.
Волков в нашем лесу, наверное, не было. Во всяком случае, никто о них не слышал. Кабаны были, и олени забредали, и другая всякая живность. Лес был маленький, папа говорил, что если бы посмотреть на него сверху, то он похож формой на каплю, отделившуюся от большого лесного массива.
Местные ходили туда по грибы, по ягоды, порыбачить на речных озерах, но это было так, баловство, а не промысел. Детишки тоже туда бегали, но не по одному, по двое, а стайками, так что нам с Игорем досталось бы, если бы кто узнал, что мы повадились ходить в лес вдвоем.
А мы повадились, даже в индейцев перестали играть, нашей любимой игрой стал лес. Мы оставляли все свое индейское снаряжение на опушке, в бурьянах. Игорь говорил: «Мы же не настоящие индейцы, а он – такой настоящий, так уж пойдем как есть».
Закончив работу, мы брали какой-нибудь еды, бутылку молока и отправлялись бездумно шататься по лесу. Нам очень нравилась эта особенная лесная тишина, сплетаемая из множества звуков – щебета птиц, звона насекомых, шелеста листьев, нравилось наблюдать за птицами на озере, нравилось объедать кусты дикой малины, пусть малины этой и дома у нас было навалом.
Игорь легко нашел тот домик лесника, о котором говорил; мальчишка вообще на удивление хорошо ориентировался в лесу, хотя следопыты из нас были, признаться, хреновые. Папенька мой никогда не брал меня на охоту и натаску собак – знал, что я буду рыдать над каждым зайцем, так что учиться было не у кого.
Домик был маленький, бревенчатый. Игорь потрогал потемневшие от сырости стены и сказал:
– Как Бабки-ежкина избушка, да?
Я кивнула. У нас так никто не строил, деревянных домов не было вообще – шлакоблок, кирпич или мазанки. Мы обошли домик кругом. На заброшенном огороде среди лесных трав до сих пор рос одичавший картофель, кое-где пустила стрелы редиска. За огородом была вырыта большая яма.
– Не похоже на зверей, – сказала я, а Игорь, подумав, уточнил:
– Та то погреб рыли и бросили.
Перед домиком стояли ясли – подкармливать зимой оленей.
– Точно, от лесничества, – констатировала я, и мы пошли в дом.
Тяжелая деревянная дверь отсырела, разбухла и никак не хотела открываться, мы с Игорьком, пыхтя, тянули ручку вдвоем, как репку. Наконец, загребая землю, дверь сдвинулась. Мы не стали открывать ее до конца и пролезли в щель.
По стенам ползла плесень, в домике было полутемно и нестерпимо воняло падалью.
– Или зверушка заползла какая и подохла? – Игорек стал осматривать углы, но зверушкой оказался старый, склизкий кожух, забытый на лавке. – Надо тут все помыть, и будет у нас настоящий тайный дом.
– Давай, – согласилась я, – а сейчас пойдем, а то Миша волнуется.
Пес скулил и скребся снаружи – он был слишком большой, чтобы пролезть вслед за нами.
На следующий день мы крались из дома с весьма странным набором: ведром, кучей ветоши, лопатой и куском хозяйственного мыла.
– Вы куда это? – окликнул нас конюх Петро.
– По грибы, – пискнул Игорь, ухватил меня за руку, и мы убежали, звеня ведром.
Добравшись до нашего домика, мы открыли настежь дверь и первым делом, ухватив кожух лопухами, потащили его вон.
– Фу, ну и вонища! – Мы бросили кожух на землю, Игорь пытался зажать нос тыльной стороной руки. – Надо его спалить…
– Да ты что? Лес скорее спалим, а он только больше развоняется. Давай лучше зароем его в той яме.
– Давай. Взяли, – скомандовал Игорь, и мы потащили кожух к яме за домом, где и похоронили с почестями.
Целый день мы скребли и чистили дом, таская воду из озерца, что было неподалеку. Стекла в окнах оказались целыми, в домике была даже маленькая грубка, но мы побоялись ее топить и, расчистив небольшую площадку перед домом, сложили очаг из камней, чтобы согреть воды.
Мы сидели у костра, чумазые и счастливые, и я, смеясь, сказала Игорьку:
– Видела бы нас твоя мама… Еле выпихала погулять от домашней работы, так мы и в лесу нашли, что помыть.
– А и правда, – улыбнулся он, – зато у нас теперь есть свой собственный дом. – Глаза у него сияли, свой дом – это была давняя мечта Игоря, мальчик мог часами рассказывать мне, каким он будет, и вот теперь он у нас появился.
Мы постепенно натаскали туда запасов еды, соли, спичек, принесли старых половичков с чердака, два одеяла, а главное – книжки. Я уволокла из папиной библиотеки все книги Акимушкина, справочник лекарственных растений, энциклопедию птиц и нашу самую любимую – «Следы животных».
Мы днями напролет лежали в кустах у озера, пытаясь определить названия прилетающих туда птиц, бродили по лесу, сверяя по книжке следы зверей, и как-то раз наткнулись на странный след.
– Волк, – выдохнул Игорь, – да смотри, какой здоровый…
– Нет, Игорь, это собачий след. Волчий – более собранный, смотри. – И я показала ему картинку в книжке.
– Не может быть такого здоровущего собаки, – покачал головой Игорь, – тут же добрых двадцать сантиметров.
– Ну не знаю… Может, в лесу выросла? Но это точно не волк, – убежденно сказала я.
– Точно, в лесу! Дикая собака динго, вот это кто!
Игорек был в восторге, но я скептически качала головой. Нет, если бы он сказал, что это след дракона или василиска, я, может быть, и поверила бы, но про собак динго я точно знала: они живут в Австралии, а здесь их быть не может.
– Да подожди, подожди, – не унимался Игорек, – я знаю про Австралию. Но там же они просто одичавшие собаки, так почему здесь быть не может?
– Потому что там они – очень давно одичавшие собаки, завезенные первыми переселенцами. А здесь и бродячих-то собак нет.
– Говоришь, нет? – Игорь медленно перевел взгляд на Мишу. – А этот откудова взялся?
Я тоже посмотрела на Мишу, пристально, как в первый раз. У нас действительно не было бродячих собак, всех лишних щенков сразу топили, и это была еще одна моя заноза, я никак не могла к этому привыкнуть. Если я видела в деревне щенную суку, я начинала ходить за ее хозяевами, упрашивая не топить щенков, а отдать мне. Меня знали, поэтому всегда обещали, но часто обманывали – приходилось следить, но так удавалось спасти не больше трех пометов за год. Папа этого моего поведения не одобрял, но бобиков не отнимал, позволял выкармливать и пристраивал потом покупателям породистых щенков в довесок. Многие брали, но все равно для меня это оставалось больной темой. Однако Игорь верно сказал – бродячих собак у нас не было.
Мишенька засмущался под пристальными взглядами, заскулил, сел, встал, потом лег и закрыл лапами нос – не мог понять, что он не так сделал, чего от него хотят.
– Миша, успокойся, мой хороший. – Я приласкала пса, а Игорек, все так же глядя на него, задумчиво сказал:
– Рыженький. Пушистенький. Морда вострая. Похож. Точно, он дикая собака динго, Глория. Хочешь – посмотри по книжке.
– Ну они же вроде желтенькие такие? – усомнилась я.
– А это – местная разновидность, – уверенно сказал Игорь, стал гладить Мишу по загривку и приговаривать: – Мишаня, ты ж дикая собака, да? Давай отведи нас к своим… – Потом повернулся ко мне: – Глория, давай их найдем, а? Они точно где-то здесь, Миша тогда, наверное, нечаянно из лесу вышел, а тут ты идешь. Он тебя и полюбил, тебя ж все звери любят. Давай их найдем, пожалуйста!
– Ну-ну, смотри, как бы они тебя не нашли. Эта скотина должна быть размером с теленка, судя по следу. И если она где-то здесь, нам надо сматываться, – саркастически заметила я.
– Нет, нет, ничего нам не будет, они тебя полюбят так же, как Миша, ты с ними договоришься. Ну пожалуйста, давай найдем гнездо диких собак, это будет… просто… просто… Тебе разве не интересно? – все уговаривал Игорек, и я сдалась:
– Ладно, попробуем. Только след старый, навряд ли Миша его возьмет. Миша, ищи! – Я подвела собаку к следу, но пес понюхал и заскулил. – Видишь? – обратилась я к Игорю. – Не может.
– А вдруг он не хочет своих выдавать? – зашептал мне на ухо Игорек.
– Ну, не хочет – так не хочет. Я его заставлять не буду. И вообще, пошли домой, там Мурка одна совсем уже от скуки закисла, так нельзя.
И мы пошли, и просидели в деревне безвылазно два дня, развлекая публику и Мурку выступлениями. Мурка на самом деле очень любила «показывать цирк», и теперь, из-за того что мы оставляли ее одну, не брали в лес, она грустила. Когда кто-нибудь входил в амбар, она начинала танцевать или совать «лапу», а если на нее не обращали внимания и уходили – тоскливо блеяла вслед. Поэтому, сколько Игорь ни закидывал удочки про пойти в лес, я сурово отвечала: «Нет уж, так нечестно. Пусть Мурка наиграется, тогда пойдем». Но за два дня Игорь прожужжал мне все уши дикими собаками, и я согласилась. Не то чтобы я в них верила, но эта игра была не хуже любой другой. В индейцев же мы играли, почему бы не поиграть в поиск диких собак?
И мы стали искать собак.
Мы рыскали по лесу, уходя все дальше и дальше от нашей избушки, но безрезультатно. Никаких собак нигде не было. Игорь, всерьез уверенный, что Миша все понимает, просто сказать не хочет, вел с собакой долгие беседы.
– Миша, ну скажи, где они прячутся, – увещевал он пса, – мы им ничего не сделаем, даже подходить не будем. Просто посмотрим, и все. Ну скажи, Мишенька.
– Гуфф, – радостно отвечал Миша, услыхав знакомое «скажи».
Однажды нас занесло в самую чащу, и на влажном глинистом берегу ручья мы увидели маленькие следочки, смахивающие на человечьи.
– Это что еще такое? – удивился Игорь, присматриваясь к следам. – Дите? Босое? В лесу?
– Ага, с когтями дите, Игореша, – разогнувшись, сказала я.
– Лесовик, – похолодел Игорь. – Купаться приходил… Тикаймо отсюда, Глория! Закружит!
– Игорь, это не лесовик, это – хуже. Медвежонок. Надо уходить, но осторожно, – оглядываясь, прошептала я.
– Глория, тут нету медведей.
– Зато лесовиков навалом. – Я снова огляделась и сказала Мише: – Мишенька, выводи нас отсюда, но молчком. Тихо, понял?
Пес ткнулся мне носом в руку – понял, мол, – я цапнула его за ошейник, и мы полезли наверх (ручеек был на дне оврага).
Стараясь не шуметь, мы пробирались сквозь заросли. Двигались пригнувшись, гуськом, сторожко прислушиваясь к лесному гомону, хотя в этом не было смысла. Лес не говорил с нами, вернее, мы не понимали лесного языка. Сойки не орут – и ладно.
Так мы прошли почти половину пути, уже стали попадаться тропинки, протоптанные человеком, мы вздохнули с облегчением, и тут Миша лег – это был знак, что неподалеку опасность. Мы с Игорем осторожно выглянули из-за кустов и на поляне, залитой солнцем, увидели медвежонка.
Звереныш валялся в траве, сбивая лапами пух с одуванчиков, садился, тряс головой, смешно морщил нос, похожий на черный поросячий пятачок, и оттопыривал нижнюю губу.
– Ой, Глория, смотри, какой смешной… Играется… – зашептал мне Игорь.
Я не утерпела и высунулась из листвы, чтобы рассмотреть медвежонка получше. Похож он был на летнюю белку-переростка – паршивая, словно пеплом присыпанная шубка, торчащие лопатки. Тонкие лапы-руки выглядели трогательно и жалко.
– Он совсем не страшный, правда? – шепнула я, но шепота моего Игорь не услышал. Из кустов малинника на другом краю поляны раздался рев, и оттуда полезла огромная, бурая, лоснящаяся медвежья задница.
– Ой, мама, – прошептал на вдохе Игорь.
– Именно, что мама… Бежим! Миша, домой!
И мы со всех ног побежали за собакой, не разбирая дороги, проламываясь сквозь кусты, перепрыгивая большие древесные корни, пока не выбежали наконец из лесу. Выцарапавшись из балки на лужок, мы повалились в траву, задыхаясь и хохоча.
– Ушли… Ушли… Ай, малацца, Михуил! – Игорек вскакивал, обнимал Мишу за шею, гладил и снова, смеясь, валился в траву, потом поворачивался ко мне: – Ты видела, Глория? Нет, ты видела, какая страшенная жопа? А какие ж у нее зубы!
– У жопы? – взвизгивая от смеха, спрашивала я.
– Зубы? У жопы? Ой, мамочки, держите меня. – Игорек, схватившись за живот, корчился от хохота.
Мы были очень напуганы, очень, но страх был почему-то веселый, от него было щекотно в груди и в носу, как от напитка «Буратино». Мы смеялись и не могли остановиться.
– А она за нами бежала? – сжимаясь от этого веселого страха, спрашивала я.
– Кто? Жопа?
И мы снова хохотали, катаясь по траве.
Отсмеявшись, мы поднялись и побрели к деревне (возвращаться в лес отчего-то охоты не было).
– Чего нам теперь делать? И откуда эта жопа взялась на наши головы? – с досадой спросил Игорек.
– Пришла из большого леса.
Мы медленно шагали в пожелтевшей от зноя траве; орали кузнечики, но казалось, что это от жары звенит в ушах.
– Папа говорил, что они любят шляться, медведи. Вот и пришла. Но ты не бойся, они погуляют и обратно убредут, им здесь места мало. И вот еще что… – Я остановилась и взяла Игорька за руку. – Ты не говори никому, что мы их видели, хорошо? А то вдруг мой папа ее убьет? – Я закусила губу. Мне очень не нравилось, что мой папа – охотник, он сто раз объяснял про спорт, но я никак не понимала, что это за спорт такой – убивать.
– Не, не убьет. – Игорек сжал мою руку, а другой обнял за плечи, увлекая к деревне. – Не боись. Медведицев с медвежонками нельзя убивать – такой закон.
– Все равно не говори. Пожалуйста.
– Ладно, не скажу. Только тогда надо ямку вырыть.
Это была любимая игра Игорька с тех пор, как я рассказала ему сказку о говорящем тростнике, – он все не оставлял надежды вырастить такой же. Поэтому все свои тайны мы выбалтывали в ямки на берегу пруда, тщательно закапывали, а потом долго бегали проверять, не выросло ли чего, не шепчет ли тростник? Пока не вышло ни разу, но Игорь не сдавался.
Мы вырыли очередную ямку – про медведей – и не совались в лес несколько дней, пережидали. Почти все время мы проводили за домашней работой или сидя на дереве и читая книги (за зиму Игорь тоже выучился). На дереве мы прятались от тети Гали, которая не давала нам спокойно поработать и почитать, гнала со двора, приговаривая: «Та идите уже погуляйте, это ж последнее лето у вас перед школой, начитаетесь еще, идите».
Но мы в который уже раз отбились от деревенских детей и никуда, кроме леса, идти не хотели.
Так что, когда тетя Галя совсем нас затюкала, мы рискнули сделать вылазку в лес, продолжить свои поиски, хоть и побаивались напороться на медведицу.
Медведи, похоже, оставили наши места. Мы находили то ободранное дерево, то развороченный муравейник, но самих зверей больше не встречали.
А собаки… Собаки ускользали от нас. Кроме того, первого, следа мы так ничего и не нашли.
После очередного дня безуспешных поисков мы сидели у костра, жарили рыбину на палочке и обдумывали план дальнейших действий.
– У нас будут глисты, – сказала я, ковыряя рыбин бок.
– Не будут. Термообработка, – возразил ученый Игорь, выхватывая пальцами горячие куски. – Нам надо пройти лес насквозь, вот что.
– Ну… он же большой, а на ночь нас никто не отпустит. – Я вытерла руки о штаны Игоря (потому что ему можно было пачкать одежду, а мне – нельзя) и задумалась. – Нет, ничего не выйдет. Наврать нечего и убежать нельзя. Ты представь, если утром нас не найдут, то сначала сами умрут, а потом нас убьют, когда вернемся. – Я говорила о родителях.
– Так не надо на ночь. Он не очень большой, мы с татком были на той стороне, там колхозные поля. Если выйти с самого утречка, то до ночи обернемся туда-сюда. Влетит, конечно, но не очень. Давай?
– Давай.
Не было еще авантюры, от которой я бы отказалась, поэтому на следующий день мы взяли выходной у тети Гали и с самого утра, еще затемно, отправились в лес. У нас были детский компас, запас еды и Миша – гарант того, что мы в любом случае сможем вернуться, не заблудимся.
Но компас нам не пригодился, Игорь сам шел вперед как по стрелке, грамотно забирая вправо (пару раз до этого мы уже давали кругаля и знали, что к чему).
Проснулось солнце, за ним – птицы, а мы все шли и шли без устали, заглядывая в каждый овражек, под каждое поваленное дерево, я даже сказала Игорю: «Ну ты еще камни переворачивать начни», – и часа в четыре пополудни лес стал редеть, мы вышли на пыльную дорогу, за которой простирались колхозные поля – нет, не пшеницы, кукурузы и еще какие-то. День был светлый, но бессолнечный, как в лимбе, мы очень устали и решили поесть и отдохнуть.
Там, дальше, за шуршавой стеной кукурузы, было открытое место и стояли два куреня – побольше и маленький.
– Там что, Игореша? – спросила я, указывая пальцем на курени.
– Та не помню. Гарбузы кормовые, чи шо? Пойдем посмотрим.
Мы шли, держась за руки и болтая, и вдруг Игорь, запнувшись на полуслове, резко дернул меня к себе.
– Ты что? – обернулась я к нему.
Мальчик, сглотнув, молча указал рукой вперед.
Я посмотрела. Шагах в пяти от нас, у самой кромки гарбузяного поля, замер огромный дымчато-серый пес с обрезанными ушами и глазами цвета лунного камня – белесыми, страшными.
– Стоять, – тихо сказала я Мише, а тот, другой, как-то странно повел головой и шевельнул куцыми ушами. – Держи Мишу, – велела я Игорю, сжимая его руку на ошейнике пса, – крепко держи, не отпускай. Это одоробло, если Миша сунется, его убьет. Одним движением убьет. Я видела один раз, как наш волкодав так собаку убил. Так что держи и стой смирно, а я сейчас попробую… – Я тоже сглотнула и двинулась к серой собаке. – Цу-у-уца, – пела я, – ах ты, цуца, моя цуца… Как же тебя зовут, цуцочка? – Я шла, выставив вперед открытые ладони – больше по привычке. В этом не было нужды, потому что встреченный нами пес был слепым. – Сирко? Сирко, да?
Собака снова по-змеиному дернула головой.
– А кто тут Сирка моего цуциком обзывает?
Я смотрела только на собаку и не заметила, как со стороны поля к нам подошел старый-престарый дед.
Старик был похож на персонажа украинской народной сказки – с длинными седыми усами, в вышиванке, соломенном капелюхе размером с колесо. Разве что штаны у него были не казачьими шароварами, а обычными серыми штанами, заправленными в сапоги.
– Здравствуйте, дидусю, – первым опомнился Игорь, – а мы тут мимо шли… Место шукали, где посидеть с дороги.
– Здравствуйте и вы. – Дед поднял голову, и мы увидели, что глаза у него такого же цвета, как у Сирка, – белые. – Ну так милости прошу до моего куреня. И отдохнете, и перекусите, и деду расскажете, кто такие да откуда пришли.
Дед повернулся и пошел в сторону куреня, Сирко двинулся за ним. Походка у пса была развинченная, он шел как неживой на негнущихся, словно деревянных, лапах.
– Глория, – жарко зашептал мне в ухо Игорь, – тикаймо отсюда, это ж мертвяки. Тикаймо, пока они нас не съели…
Дед остановился, обернулся к нам и странно затрясся, закудахтал – мы не сразу и сообразили, что это он так смеется.
– Не спеши, хлопчику, нас хоронить. Мы с Сирком живые пока, хоть и старые.
– Как же вы услышали, диду?.. Ой, извините, – покраснел Игорек.
– Шоб ты знал – сослепу завсегда люди слышат лучше. Та ничего, садитесь. Будете кулеша? – спросил дед.
– Спасибо, дидусю, не откажемся.
Возле куреня над почти невидимым при дневном свете огнем висел солдатский котелок. Дед сел на брезентовую складную табуретку и стал помешивать варево. Мы переглянулись. Старик двигался так, как будто был зрячим, – уверенно, не шаря перед собой руками; от этого было как-то не по себе.
– Та сидайте, – предложил дидусь, – в ногах правды нет. Меня дедом Семеном зовут, а вы кто?
– Очень приятно, – выступил вперед Игорь. – Я Игорь, а она вот – Глория, а еще с нами собака Миша. Дидусь Семен, вы скажите своему Сирку, чтобы он Мишу не трогал.
– Та не бойсь, не тронет. А вы идите сюда, идите, я на вас посмотрю.
Я подошла первой, и дед быстрым, привычным движением прошарил пальцами по моему лицу и плечам. Прикосновение было сухим и легким, словно осенний лист.
«Посмотрев» так же и на Игоря, старик сказал:
– О! Та вы ж совсем маленькие детишечки! Откуда ж вы тут взялись?
– Так, гуляли, – неопределенно ответил Игорь и в свою очередь спросил: – А вы тут что делаете, дедушка?
– Как – что? Бахчу сторожим, – усмехнулся дед.
– Как же вы ее сторожите? – удивился Игорь. – Вы ж… это… видите плохо… И бегать за злодюгами вам уже тяжело, вы ж старенький…
– От чемный хлопчик. – Дед нам попался смешливый, снова закудахтал. – «Видите плохо», это ж надо! Ничего я уже не вижу, шо твой крот, та и набегался уже – ого-го, теперь отдыхаю. Старость, она затем и придумана, шоб человек перед смертью колготиться перестал, та посидел, та подумал за свою жизнь, от так. А что до злодюг – так кому они нужны, гарбузы та кабачки? То ж скотину кормить. Мы с Сирком тут больше от сорок, чем от людей. Два опудала. – И дед опять захихикал. – Ну, сидайте вже, кулиш поспел… или сходи&#769;те сперва туда, на дальнюю делянку, там у меня кавуны, возьмите себе и собачке своему полакомиться… Хоча какие тут кавуны… Не кавуны – слезы. Вот у нас на Херсонщине – ото кавуны, а тут… Но вы пойдите все равно, возьмите себе кавунця-трискунця…
Мы с Игорем послушно направились за арбузами, нашли два маленьких, треснувших, и, пока несли их назад, Игорь тихонько напевал: «Кавунцы-кавунцы, кавунцы-дрискунцы…»
Один мы разломали пополам и отдали собакам, а второй помыли из старого чайника, порезали и разложили в миски.
Кожа у арбуза была тонкая, темно-зеленая, почти черная, и сам он оказался вполне вкусным.
– Зря вы, дедушка, кавуны свои хаяли. Вкусные кавуны! – облизывая с пальцев арбузный сок, сказал Игорь.
– Та с хлебом ешьте, с хлебом, а то «швыдка настя» нападет. – Дед, пошарив в полотняной торбе, протянул нам серый магазинный хлеб, аккуратно завернутый в тряпочку.
– Спасибо, дидусю.
Мы поели арбуза и поели кулеша. Дед, глядя незрячими глазами в невидимый огонь, рассказывал нам, что сторожит бахчу днем и ночью, что к нему приезжают хлопцы с автобазы, привозят еду, а иногда отвозят его, деда, домой, в баньку сходить, и вообще. Но в деревне он не засиживается, потому что Мотя его померла прошлым летом, а дети уехали в город, вот, зовут теперь к себе, на внуков посмотреть, а он, дед, не едет.
– Куда я от земли поеду? – Старик наклонился и тронул землю у своих ног, как пса по загривку потрепал. – Земля тут хорошая, сама меня носит, силу дает, в городе помру сразу.
– А вам тут не скучно самому, дедушка? – спросил Игорек.
– Скучно, скажешь тоже. – Старик хмыкнул. – Скучно – то буржуи выдумали. Как такое может быть? Человек дело поделает или думу подумает, когда ж скучать? Эх, жить хорошо! – Дед Семен опять разулыбался. – Восемьдесят четвертый годок на свете живу, и никак не надоест! Две войны пережил, а война, детишечки, – это страшное дело. Людей убивают, катуют, земля горит и стонет… И то люди с жизней прощаться не хотят. Хоча, конечно, можно человека так замордувать, что ему жизнь не мила будет… А с другой стороны, есть такие люди, шо у них душа как тот пацюк у подполе, грызет и грызет, и все ей не в радость, и все ей не так. Свое счастье не видит, чужому завидует, так шо ж… Жить не научишь – или оно есть, или нету, от так…
Мы совсем заболтались с дедом и не замечали времени. Сумерки еще не опустились, но дело к тому шло, что возвращаться через лес нам придется в темноте. Однако уходить не хотелось, Игорь снова спросил:
– Деда, а откуда у вас такой собака?
– А, – дед покрутил ус, – та то мне однополчанин мой привез со Средней Азии, когда в гости был. Через всю страну щеня в корзине вез! А уже какой розумный собака вырос, а здоровый! У нас таких…
Но тут мы услышали шум подъезжающей машины, рядом с полем остановился грузовик, забибикал. Дед подхватился:
– О, то мне хлопцы вечерю привезли! – и пошел навстречу.
Из кабины вылез водила, наш, деревенский, – дядя Рома.
– Добрый вечер, дидусю, – поздоровался он, а увидев нас, очень удивился: – О, а вы тут откуда, мелюзга?
– Та мы… – начал Игорь, но дядя Рома сам догадался:
– Через лес приперлись? Ах вы ж засранцы! Ну ничего, матери вам ноги поотрывают! А ну давайте в машину!
– Так то ваши? – спросил дед. – А я уже думал, чертенята лисовые до меня пришли, бо откуда ж тут детишкам взяться… А оно вона как. Та подождите, я вам сейчас гостинца на дорожку… Ромця, сходи возьми им по кавунчику и себя не забудь.
Пока дед и дядя Рома шныряли по бахче, мы с Игорем понуро забрались в кабину. Дядя Рома был очень суровый дядя – потому что вернулся из армии только в прошлом году и суровость ему нужна была для авторитету.
Дед вернулся к машине, положил на пол, рядом с Мишенькой, два арбуза и сунул нам в руки торбу с маленькими тыковками – у нас из них делали погремушки.
– Нате, грайтеся. Та слушайте мамку с татком, не балуйтесь больше! – Дед пожал нам руки на прощанье, а Игорек вдруг вспомнил про наши припасы:
– Ой, дидусю, а вот у нас тут и котлеты, и конфеты, и молоко. – Это был наш обычный рацион – холодные котлеты, конфеты «Белочка» и молоко; разумеется, никакого хлеба. – Возьмите, пусть вам будет…
– Та ты шо! И котлеты! И конфеты! – веселился дед. – Спасибо, детишечки.
Дядя Рома завел машину, и мы поехали домой. Всю дорогу он кровожадно рассказывал, какие красные у нас будут жопы от ремня, но когда мы остановились у дома Игоря (а он был на самой окраине деревни), дядя Рома буркнул:
– Вылазьте. Скажете мамке, что кататься со мной ездили. До деда Семена. И смотрите у меня!
Мы его от души поблагодарили, взяли добычу и поспешно выкатились из машины. Дядя Рома развернулся, бибикнул и уехал, а мы отнесли подарки в дом, потом Игорь пошел меня провожать.
– Как ты думаешь, то Сирка след был? – спросил он, когда мы добрались до нашего мостика.
– Не знаю. Но вряд ли. Он от деда далеко не уходит.
– А хороший дед, скажи…
– Хороший…
– Хороший, ага. А чьи ж тогда следы? Дед правду сказал, таких больших собак и нету в округе… Разве что ваши волкодавы.
– Волкодавы, – эхом повторила я и застыла на месте. – Дзыга, мы придурки… Папа водит иногда наших волкодавов в лес побегать. Чтобы пободрее были. Это кого-то из них следок был.
Игорь так смеялся, что повис на перилах моста – не мог на ногах устоять.
– Глория, ты только не говори никому, – попросил он. – Проходу не дадут, засмеют.
– Ладно, не скажу. Только тогда надо ямку вырыть, – ответила я.

Глава 13

Вот вы говорите – размер не имеет значения. Но брехня же это, все знают. Смотря для чего.
Меня, например, из-за размера не хотели в школу брать, так и сказали папе: «Слишком уж она у вас маленькая и дохлая, пусть погуляет годик, нам таких не надо».
Папа даже разозлился не сразу, потому что всерьез не принял, и сказал на это: «Да что вы, она уже читает и пишет, и никакая она не дохлая, по хозяйству нам помогает, скотину там обиходить, то-се». Это он меня похвалить хотел, потому что я присутствовала при разговоре, даже по голове погладил. Но школьная директриса на это ответила мерзким голосом: «Так, может быть, стоит меньше девочку изматывать домашним хозяйством, она и подрастет тогда?» – и поджала губы.
Тут уж папа взбесился, но директриса тоже оказалась кремень и, придравшись к тому, что мне формально не исполнилось еще семи лет (а день рождения у меня, на минуточку, в октябре), категорически отказалась записывать меня в первый класс.
И так она уперлась, что папе пришлось давить даже не через район, а откуда-то выше, но в школу я все-таки пошла.
Ну и не стоила она всех этих усилий, школа эта, вот что я вам скажу. Ничего хорошего там не было, одни неприятности от нее.
Училка наша, Валентина Ильинична, сорока двух лет, была катастрофическая дура с визглявым девичьим голоском. Она приехала в наши места сразу после педа, совсем молоденькой девушкой, с восторженной и благородной миссией – спасать деревенских детей от невежества – и за двадцать лет жизни в деревне так ничему и не научилась. У нее все время что-то стояло перед внутренним взором, извините, что-то невыносимо прекрасное, образ такого светлого пути, по которому все, взявшись за руки, пойдут с минуты на минуту. Так когда же ей было вникать в сельские реалии?
Мы все ее любили тем не менее снисходительной такой, опекающей любовью – потому что она была очень доброй и эти ее тени в раю не мешали ей проявлять свою доброту к совершенно живым и конкретным детям.
Но учиться было скучно, несмотря на смешную учительницу и хорошую новую компанию (в классе было двенадцать человек, и только четверо – из нашей деревни). Читать и считать я умела, все эти стишки из букварей казались мне страшным убожеством, а вдобавок ко всему, я вовсе не была отличницей. У меня была тройка по чистописанию, и Валентина Ильинична, при всей своей доброте, не могла мне поставить оценку выше.
Я умела писать, и довольно бегло. То есть если бы меня похитили инопланетяне, я легко смогла бы нацарапать на песке это самое – «Меня похитили инопланетяне», – и даже без ошибок. Но мои буквы были кривыми и корявыми, наследственный врачебный почерк – так шутил папа, но маме было не до шуток, мама хотела, чтобы ее ребенок был самым лучшим.
Я же никак не могла понять, кому и зачем это нужно. Ведь это такое занудное и хлопотное дело – быть самым лучшим. Вместо того чтобы спокойно заниматься тем, что нравится, и на всех плевать (а это было привычным для нас с Игорьком поведением), надо было все время беспокоиться о том, что думают обо мне другие, и следить за тем, как бы они меня в чем-то не обогнали. Бессмысленная трата времени, на мой взгляд.
Папа тоже говорил, что учиться надо для знаний, а не для оценок, и они с мамой стали ссориться еще и из-за меня, а ведь в нашем доме было и так довольно баталий.
Я была слишком похожа на папу. «Одно лицо», – говорили все. «Такая же своевольная и неуправляемая», – говорила мама. «Мое зеркальце», – говорил папа.
Мы любили одно и то же, одинаковым движением откидывали волосы со лба, а когда мама говорила: «Надо делать как положено», – мы спрашивали: «Кем положено? Куда положено?» – и смеялись. Мама, получалось, была одна против двоих. Против – потому что мы были заодно, а она – за другое.
Меня всегда пугали родительские ссоры, и уж точно я не хотела быть лишним поводом для этого. Я ужасно старалась, писала распроклятые палочки и кружочки, но у меня ничего не получалось. Моя тетрадь выглядела как тест для шизофреника, даже шариковые ручки не выдерживали этого зрелища и плакали чернильными слезами, оставляя размазанные пятна на полях, на моих пальцах и одежде.
Мама очень злилась, заставляла переделывать все заново, и я по три часа старательно водила ручкой. Пальцы уставали, слабели, я вырисовывала все более уродливые загогулины, и маме казалось, что это я назло, из упрямства. Она начинала на меня кричать, папа приходил мне на выручку, мама переключалась на него – и все, ссора в разгаре.
Я ложилась щекой на стол и слушала, как родители ругаются в соседней комнате. Я думала о моей Зосе, о том, как она всегда умела всех помирить, о том, как было хорошо, пока она жила с нами.
Потом я вставала, брала тетрадь и шла к родителям.
– Мама, папа, – звала я, но они меня не слышали. Тогда я взлаивала на высокой ноте, как гончим: – Ай-ай-ай-ай-ай-ай!!!
И наступала тишина.
– Мама, – говорила я, – я буду писать эти прописи до посинения, сколько скажешь, хоть всю ночь, только не надо ссориться с папой, пожалуйста.
Им становилось стыдно, мама вынимала из моей судорожно сжатой руки измятую тетрадь и говорила:
– Все хорошо, Глория, ты иди, погуляй…
Я выходила во двор, где нервным котом у крыльца вился Игорек.
– Что, опять? – сочувственно спрашивал он, а я кивала. – Не переживай, научишься. – Игорь брал меня за руку, и мы шли к реке – бросать камни.
– Везет тебе, твои не ругаются, – говорила я, – а мои все время грызутся…
– Так, это… Твой папка же гуляет, – осторожно говорил Игорек. – Если б мой папка гулял, мамка бы его убила сковородкой…
– Гуляет? – не понимала я. – А что такого? Мы вот тоже гуляем…
– Нет, в смысле – гуляет с другими тетьками, – объяснял Игорь, – а этого нельзя. Если ты женатый, то надо гулять только с женой, а то она будет обижаться. Когда я на тебе поженюсь, я буду гулять только с тобой!
– Ты и так гуляешь только со мной, – грустно говорила я.
А про папу я все знала. Все знали. Мой папа был бабником.
Нет, он был не из тех убогих суетливых потаскунов, что делают зарубки на члене после каждого праздника плоти и похваляются своими сомнительными победами.
Папа был настоящим бабником, охотником, знающим до тонкостей повадки и привычки дичи, для него охота не сводилась к последнему выстрелу, его увлекал процесс. Он был из тех, кого интересует не только то, что у женщины между ног, но и то, что у нее между ух. Другими словами, он стремился залезть не только под юбку, но и в душу, а для женщин это большой соблазн и большая опасность.
Очень опасно путать такой интерес с любовью, но удержаться, наверное, трудно, ведь большинство мужчин совсем не интересуются женщинами и очень мало о них знают. Для сравнения: сколько написано книг о том, как поймать и удержать мужчину, и сколько таких же о женщине? Ну и сколько из них и кем прочитано? Мысль понятна?
Женщинами в этом смысле интересоваться как-то не принято, поэтому они легкая добыча для таких, каким был мой папа, потому что ведь каждый хочет, чтобы его открыли как новую землю, изучали, любили, холили, и много еще всяких «ли». Восхищали и восхищались, радовали и радовались, удивляли и удивлялись, такие дела.
В папу влюблялись, а влюбленная женщина, нашедшая свое счастье, опаснее гремучей змеи. Она за это счастье начинает бороться, и довольно часто с самим счастьем.
Для меня, дикого человека, выросшего на свободе, это всегда было ужасным ужасом – «я тебя завоюю, подчиню, заставлю себя любить, докажу, что я самая лучшая». Вы не находите, что это страшно? Любовь, добровольный дар, брать с бою, вырывать с кровью?..
Нет, я понимаю, из какого золотого зерна в женских головках вырастает это прекрасное дерево иллюзий: «Ну и что, что женат? Раз изменяет жене со мной – значит, я лучше, значит, любит меня, а раз он любит меня и я люблю его, то остается – что? Да мелочь – устранить препятствие, мешающее нашему счастью. Жену».
И маме звонили, ставили в известность, просили не мешать счастью.
Я помню эти звонки – у мамы делался высокомерный вид, она выслушивала очередную претендентку и говорила брезгливо: «Милочка, а почему вы думаете, что я стану устраивать ваше счастье? Мой муж спит с вами, но упорно не желает оставить своих жену и дочь? Значит, вы плохо его любите, стоит постараться. В дальнейшем разбирайтесь с ним, а мне не звоните. И кстати, он не переносит дур, а ваши претензии ко мне выглядят глупо и нелепо. Если я расскажу ему о вашем звонке, он немедленно бросит… вас. Прощайте». И мама с силой бросала трубку на рычаг, так, что иногда папе приходилось покупать новый телефон.
И дело не ограничивалось папиными любовницами; женщины, с которыми он не захотел или не успел переспать, тоже норовили забрать его себе и соответственно относились к маме как к досадной помехе, поэтому у нее почти не было подруг.
Даже мне доставалось – я хорошо помню эти взгляды оборотней, так могла бы смотреть змея, обернувшаяся собакой: смесь притворного дружелюбия, неуверенности, желания укусить, и укусить смертельно. Так смотрели молоденькие медсестрички в больнице (а как же, хочешь обольстить льва, подружись с его львенком), совали мне конфеты: «Здравствуй, Глориечка! Какая же ты хорошенькая! А ты любишь своего папу, кстати, где он?» Я вкладывала конфеты обратно в руку дающей, отвечала: «Если хотите подружиться с моим папой, отдайте конфеты ему», – и уходила.
Я испытывала к этим тетям смешанное чувство гадливости и жалости – так большинство людей относится к рептилиям. И знаете, дорогие мои, если ваш любовник женат – оставьте в покое его ребенка.
Мама почти всегда была очень сдержанной и вела себя с большим достоинством – польская кровь, говорил папа. Но вот рядом с папой она кололась – любила очень.
Ей приходилось трудно, маме, она была такой… Я хотела написать «обычной», но вот подумала сейчас, что за все свои тридцать четыре встретила только одну девушку, которую можно было бы назвать обычной.
Она тоже была врачом, как и моя мама, но не по призванию, а потому, что «надо было получить высшее образование и врач – хорошая профессия для женщины». У нее была обычная внешность – не красавица, не уродина. Ничего особенного. Я помню ее только потому, что у меня… э-э-э… избыточная зрительная память. Она не интересовалась ничем, кроме замужества, а замуж хотела непременно за «обеспеченного мужчину». Я шутила ей злую шутку: «Ната, – да, имя тоже было обычное, – если ты хочешь замуж за олигарха, тебе придется попасть под «майбах».
Она так удивляла меня, что мне хотелось посадить ее в банку с формалином, навесить бирку «Уникальный экземпляр обычного человека» и выставить в музее антропологии.
Других таких я не встречала. «Нормы не существует», – это Моэм, да? Вот.
У любого человека есть какая-то придурь, что-то, что делает его неповторимо интересным, иным – как новая земля (и если что, банальные и пафосные высказывания – это всего лишь простые и серьезные вещи. Не модно, но можно себе позволить раз в жизни).
Так что мама не была обычной, она была просто правильной. В отличие от папы. Если вспомнить расхожий образ, то мама была Хозе, а папа – Кармен. Мама была солдатом, а папа – пиратом, контрабандистом. Шлюхом? У мамы было «должна», у папы – «хочу».
Мог ли он измениться? Я не знаю. Может ли большой мир, в котором всем хватает места, схлопнуться до огороженного дворика только для своих? Едва ли.
Любой из папиных страстей людям хватает обычно на целую жизнь. Он был страстным охотником, картежником, бабником, он был трудоголиком и делягой, он любил деньги и книги, он любил мою маму, но она начинала выбиваться из сил, уставать. Он был для нее слишком большим.
Да, а если есть желающие бросить в нее камень, так вы сгоняйте для начала замуж за картежника и бабника, а как вернетесь, поговорим.

Глава 14

Игорь заболел, простудился, и тетя Галя меня к нему не пускала, говорила – еще заразишься. А папа соответственно велел ей не приходить. «Лечи ребенка, мы сами справимся пока» – так он сказал.
Поэтому я сидела одна – в огромном, зимнем, полутемном доме. Собаки забились по углам и спали, родители были на работе, я делала уроки.
Вот я сейчас думаю – почему все самые гадкие вещи происходят со мной в феврале? У ангелов что, сезонная линька? И они сидят, нахохлившись, на тучах, унылые и равнодушные, роняя на землю перья? И совсем не интересуются тем, что происходит с их подопечными?
Глухо стукнула входная дверь, собаки, потягиваясь, лениво потрусили смотреть, кто это там, я тоже выглянула и увидела маму.
Она почему-то не прошла в дом – так и стояла, прижавшись спиной к двери, и под сапогами уже собиралась лужица талой воды.
– Мама, что случилось? – спросила я, а мама ничего не ответила, просто посмотрела на меня и каким-то усталым жестом стащила свою лисью шапку.
Я подошла поближе и испугалась. Мама была похожа на снежную королеву – прекрасное, застывшее маской лицо, зеленые глаза, светящиеся холодным, болотным огнем и… И еще чем-то, чему я тогда не знала имени.
Это была ненависть, обычная ненависть, та самая, в которую, бывает, превращается любовь. Говорят, до нее один шаг от любви, но у мамы это был длинный путь – десять лет папиных измен. Я уж не знаю, что произошло в тот раз – он попался с какой-то смазливой медсестричкой? Ей что-то еще сказали? В любом случае прекрасное фалернское превратилось в уксус, ненависть отравила ей кровь, вот мама и стояла сейчас – снежная королева с глазами страшной болотной собаки. Леди Баскервиль.
– Одевайся, – сказала она, – мы уезжаем, – и прошла, не снимая сапог, в спальню.
– Мама, куда мы уезжаем? – Я побежала за ней, схватила за руку.
Мама остановилась, присела рядом, обняла меня:
– Не спрашивай, пожалуйста, не спрашивай ни о чем, просто одевайся.
А я поняла, что – все, это конец, и хрустальный шарик с ментолом взорвался у меня в груди, и пальцы стали ледяными.
Разумеется, я могла никуда с ней не ехать. Забиться под шкаф, удрать на улицу да просто сказать: «Мама, я остаюсь с отцом». Что бы она сделала? Потащила силой?
Но это было бы несправедливо. Не честно. Это было бы – двое на одного, понимаете? Как наказывать кого-то, кому и так уже досталось ни за что, как сказать ей: «Папа тебя не любит, и я тоже не люблю, убирайся, уезжай одна, нам и без тебя хорошо».
Я была достаточно взрослой, чтобы понимать, кто кого обидел. И остаться на стороне обидчика, добить слабого я не могла. Никак.
Нет, сейчас все иначе, мне тридцать четыре, и на справедливость мне плевать, меня интересует только любовь. Но знаете, и теперь, будучи дочерью своего отца, унаследовавшей до смешного подробненько все его качества – дурные и хорошие, – я не верю в открытые браки.
То есть я очень хорошо понимаю, как это – любить одного человека, а спать с кем попало. Я не знаю, как это объяснить, поэтому просто поверьте – так бывает. Не вижу в этом никакого противоречия. Ну, вот если вы кого-то любите, вы же разговариваете и с другими людьми, да? Вам интересно? Вам это не мешает любить этого своего? Вот и с сексом то же самое.
Но с открытыми браками такое дело… Нет, я не буду говорить о том, что не знаю ни одного такого старше четырех-пяти лет, поскольку браки старше четырех-пяти лет вообще сейчас редкость, по-моему. Люди странно стали воспринимать этот мир и свою жизнь – как большой супермаркет с витринами, полными всего. Всегда есть выбор, да? Всегда можно найти что-нибудь повкуснее и поинтереснее. И нет никакого убедительного боженьки, который бы фигачил молниями прелюбодеев и клятвопреступников. Нет клятвы, которую нельзя было бы нарушить. Не страшно.
Мы готовы разделять с кем-то радость, а горе пусть разделяют психоаналитики, такие дела.
Вот именно поэтому я и думаю, что верность – единственный подарок, который стоит дарить на свадьбу. Такое добровольное пожертвование, как это несчастное кольцо, – это ничего не стоит, это ничего не решает, это просто знак – «я тебя люблю, мне не нужен никто другой, я хочу остаться только с тобой».
Люди так уязвимы и неуверенны в себе, люди боятся одиночества – и мужчины, и женщины (ок, не все, есть люди – и мужчины, и женщины, – которые прекрасно живут в одиночестве, но много ли таких вы знаете?), – поэтому есть смысл взбодрить любимое существо маленьким подарком. Верность подойдет.
Да, если что – это мое личное заблуждение, вы сколько угодно можете думать иначе.
Но вернемся к истории о.
Тогда, конечно, я ни о чем таком не думала. Я быстро оделась (я всегда одевалась быстро, как солдат), схватила плюшевую собаку и книгу, которую подарил мне папа, и сказала:
– Мама, я готова.
Мама кивнула, закрыла маленький чемоданчик, с которым папа обычно ездил в командировки (она не была «настоящим мужчиной», нет, в чемоданчике лежала ее шкатулка с золотом, а золото папенька покупал ей горстями), взяла с вешалки папин охотничий тулуп, и мы вышли во двор.
Мишенька спал в амбаре с козами и не выбежал меня провожать. Если бы он только высунул нос – я бы не уехала, мне бы не хватило решимости. А так я просто старалась ни о чем не думать – в голове моей было пусто, темно и холодно, как на улице. Зима.
Мама вытащила из-под крыльца старые дровяные санки и, завернув меня в тулуп, усадила в них, положив чемоданчик мне за спину. Потом впряглась в лямочку и потащила санки прочь со двора.
Она сразу выбралась ближе к лесу, на окраину деревни, и потом старалась выбирать нехоженые тропки. Зима была не очень холодной, но не зря февраль называется по-украински «лютый». Было темно, ветер сыпал снег в лицо, и нам никто не встретился по дороге. Маме было тяжело идти, замшевые сапоги на платформе – не лучшая обувь для длинных переходов, но ненависть придавала ей сил – мама тащила и тащила санки вперед, неукротимо, как лайка, только иногда останавливаясь, чтобы посмотреть, не отморозила ли я себе нос. Я говорила ей: «Мама, давай я пойду сама», – но она отвечала: «Сиди, ты заболеешь, только этого мне не хватало», – и продолжала путь. Я смутно сквозь снег видела ее стройную фигурку. В своей круглой лисьей шапке (я называла такие «лисья жопа» из-за хвоста на затылке) мама была похожа на следопыта, бредущего по ледяной пустыне.
Когда совсем стемнело, мы вышли на трассу, а еще через некоторое время рядом с нами остановилась фура. Водила был незнакомый – этого мама и добивалась. Никто из деревенских не повез бы ее, все знали, что у них с отцом нелады, а с папенькой моим связываться желающих не было. Ее бы привезли назад – как ребенка.
Водила был немолодой веселый дядька, он спросил: «Куда вам, красавица?» – а мама сказала: «В Киев», а он рассмеялся и сказал, что так далеко не ездит. Тогда мама сказала: «До ближайшей железнодорожной станции», а он кивнул и стал расспрашивать игриво, кто мы и куда так поздно едем одни. Мама не отвечала, она совсем выбилась из сил, пройдя больше двенадцати километров, и теперь сидела, равнодушно глядя на дорогу, только в глубине глаз продолжали тлеть отчаяние и злость. Было ли мне ее жаль? Нет. Разве можно жалеть осколок льда? Но я вдруг испугалась, что она умрет. Прямо сейчас – она и выглядела неживой, осталась мелочь – перестать дышать. Как-то так получилось, что теперь не она везла меня неведомо куда, а мне надо было довезти ее живой.
Я перегнулась через ее колени и сказала водиле, что у нас неожиданно умерла бабушка и нам надо в Киев.
Мама посмотрела на меня с ужасом, но я сжала ее руку и продолжила болтать. Водила сочувственно цокал языком, а я плела невесть что. Тем вечером я придумала штуку, которая выручала меня много лет спустя, когда приходилось ездить автостопом.
Есть способ лучше, чем толкать бесконечные телеги, чтобы развлечь водилу. Нет, не отсосать – просто надо повторять его последнюю фразу с вопросительной интонацией.
В тот раз дядька сказал маме: «Какая у вас славная девочка», а я спросила: «А у вас есть дети?» А он сказал: «Нету, я неженатый». А я спросила: «Неженатый?» А он сказал: «Да вот, не довелось». А я спросила: «Не довелось?» И он стал рассказывать мне всю свою жизнь.
Так мы ехали несколько часов, и дядька остался весьма доволен нашей беседой и даже проводил нас на станцию. Была глубокая ночь, билетов не продавали, на станции останавливались только проходящие поезда – «по техническим причинам». Но дядька всех там знал и сказал, что можно договориться с проводником. На наше счастье, киевский поезд пришел через пятнадцать минут. Дядька, поболтав минутку с проводницей, стал запихивать нас в вагон и тут неожиданно вспомнил про санки. «Пустое», – сказала мама, поблагодарила его и поцеловала в щеку. Не знаю, как он не превратился в ледяной столб.
Проводница, толстая угрюмая тетка в перманенте, отвела нас в купе и спросила, не надо ли нам чего. Мама сидела как сломанная кукла и ничего ей не ответила. Тогда я сказала: «Чаю и два одеяла, если можно».
Мы остались одни, я увидела, что мамины сапоги совсем мокрые.
– Мама, – я тихонько тронула ее за руку, – мама, тебе надо снять сапоги, ты простудишься…
Мама вынырнула из глубин этой своей ненависти и вполне рассудительно заметила:
– Нет, так будет еще хуже… Сейчас я пригрелась в мокрых, а потом влезать будет противно. – И вдруг добавила, испуганно глядя то на меня, то на чемоданчик: – Глория… Я совсем забыла взять какой-нибудь еды… Чем же тебя кормить?
– Мама, – сказала я ласково, как больной собаке, – ты забыла, что я никогда не хочу есть. И сейчас не хочу, не беспокойся.
Я уложила ее на полку и села рядом. Пришла проводница с чаем и одеялами и строго заявила, что нечего валяться в сапогах. Я взяла ее за руку, вывела из купе и опять стала врать про бабушку и «вы же понимаете». Не знаю, какой из моих вполне живых и здоровых бабулек икалось, но проводница прониклась и отстала.
Я вернулась в купе и стала пичкать маму чаем. Она послушно выпила стакан, я снова уложила ее, накрыла одеялом и сказала:
– Спи, тебе надо поспать.
Но мама, тревожно глядя на меня, порывисто спросила:
– Глория, ты же не убежишь? Пообещай мне, что не убежишь.
А я тогда сказала:
– Мама, ну куда мне бежать? Кругом снег и ночь, и я даже не знаю, где мы. – Я хотела добавить, что я не индеец из Джека Лондона и что собаки у меня нет, но слово «собака» не лезло из глотки.
Я старалась не думать о Мишеньке, о папе, об Игорьке. Я стала предателем – ясно как день, и мне было больно думать о тех, кто меня любил и кого я бросила.
Нет, я не жалела о своем поступке, я точно знала, что и почему я делаю. Зачем – это был вопрос посложнее, но я не сомневалась: мама здесь ни при чем, дело во мне. Мне было бы гораздо хуже, если бы я поступила иначе. Что будет дальше, да и будет ли это «дальше», я не знала.
Мама не уснула, так и лежала с открытыми глазами, а я сидела рядом, тупо уставившись в слепое окно.
Когда мы добрались до Киева, отдохнувшая мамина ненависть потащила нас вперед с новыми силами. Мама двигалась как резвый зомби – оттолкнула кого-то от такси (это моя-то мама!), мы быстро доехали в аэропорт, мама прошла сквозь толпу как стальной клинок, и через пару часов мы уже сидели в самолете.
Мама, крепко держа меня за руку, уставилась в спинку переднего кресла. Я сказала ей: «Мама, отсюда я точно не убегу». Она слабо улыбнулась и наконец закрыла глаза.
Так мы оказались у бабушки с дедушкой, и я познакомилась со всей маминой родней. До этого мы не были знакомы, потому что все мамины родственники терпеть не могли папу, а папины – маму.
Мамины ужасно обрадовались, что она бросила «этого мерзавца», и не проходило дня, чтобы кто-нибудь не произнес прочувствованную речь на эту тему, лучше в моем присутствии, поскольку я была похожа на отца, и только на него, поэтому меня невзлюбили и называли – да, отродьем. Как же еще?
Мама пропускала все мимо ушей – ей не нужны были союзники, она была занята только своей ненавистью (а за десять лет ее немало накопилось, и если бережно расходовать, должно было хватить надолго).
Мы с мамой были как две снежные бабочки, каждая в своем ледяном коконе – никого не видели, ничего не слышали, никому ничего не говорили.
Мне тоже было все равно, плохое отношение я сочла логичным – а как еще относиться к предателю? Я хотела домой и ждала отца. Я думала: он же самый умный, он все поймет и, может быть, простит меня. Конечно, я была добровольным заложником, но скажите, кто из заложников не мечтает о том, что война кончится и он сможет вернуться домой?
Могла ли я знать, что мама оставила папе драконовское письмо, где пригрозила: если он только сунется к ней, если посмеет приблизиться, то она уедет далеко-далеко и увезет меня и он нас никогда не увидит.
Мама не бросала слов на ветер, и папа не совался, но от него шли ходоки – все их общие знакомые, бывшие однокурсники, приезжали какие-то сельские дядьки, привозили письма. Говорили – Генрих Васильевич очень тоскует, совсем плох.
Но у мамы снова делалось лицо леди Баскервиль, она говорила – уходите, а письма жгла в кухонной раковине, не читая.
Потом приехала папина мама, и был скандал, они с моей мамой безобразно орали друг на друга, и надежды у меня почти не осталось.
Я писала папе письма – каждый день. Я писала: «Уважаемый папа! У меня все хорошо. Если ты простишь меня, то я очень хотела бы вернуться домой…»
Я писала «уважаемый папа», а не «дорогой» или «любимый папочка», потому что старалась держать дистанцию. Я думала: а вдруг он меня не простит и ему неприятно, что предатель называет его «любимый папочка»?
Я очень ждала от него письма, но мама жгла их все – по-прежнему. Письма приносили в одно и то же время, поэтому перехватить их не было никакой возможности. Я попыталась подстеречь почтальоншу, но она оказалась злющей теткой с глазами навыкате, писем мне не отдала, наорала и наябедничала маме.
Почтальонша ушла. Мы с мамой стояли на лестничной клетке, и мама смотрела на меня с осуждением. Я решилась на открытый конфликт.
– Мама, – сказала я, – нечестно не давать мне папиных писем. Он мой папа. Я скучаю по нему. Я хочу домой.
– Глория. У тебя нет другого дома, кроме того, в котором ты живешь сейчас. Запомни это, – холодно произнесла мама. – Твой отец – негодяй, и никаких писем ты не получишь. Никогда.
И это был ее единственный по-настоящему жестокий поступок по отношению ко мне.
Я молча повернулась и пошла в школу. Я думала: так тебе и надо, предатель. Конечно, никто не любит предателей. В любой книжке это написано.
Я не думала о побеге. Хуже предательства только двойное предательство – это всем известно.
Я не перестала ждать отца – а что мне еще оставалось? Только ждать. Я была как эта глупая Сольвейг – в моей жизни не было ничего, кроме ожидания. Я была равнодушна ко всему. С тех пор я считаю, кстати, что нет ничего оскорбительнее такого ожидания – по отношению к Богу, людям, своей жизни и земле, по которой ты ступаешь.
Никому нельзя отдать свою жизнь – но ее так легко тупо проворонить, прикрывшись какой-нибудь великой целью. Нет, я не говорю, что никого ниоткуда не надо ждать – но кроме этой красноглазой дуры Сольвейг была же Пенелопа. Она хоть ковры распускала. Все при деле…
Я спала, ела, ходила в школу – но это не имело значения. Я ждала.
Да, школа была огромной. И новый класс был огромным, и учились там тридцать человек против наших двенадцати.
В первый день дети обступили меня и стали спрашивать, кто я и откуда. Я сказала. Тогда все стали меня дразнить «сельпо», «деревня» и «сельская дура». Я не удивилась – у нас тоже не любили городских – и не обиделась – разве можно обижаться на призраков? Но «дуру» отметила и даже вяло подумала: надо бы набить морду для профилактики, но прозвенел звонок, да и мне было настолько все равно, что обидчика я даже не запомнила.
На следующей перемене я вышла из класса – дети дразнили меня, щипали и дергали, и я шла, как солдат сквозь строй. Но тут кто-то заступил мне дорогу и толкнул в грудь. Я поставила портфель на пол – наши деревенские девки на танцах так ставили сумочку – и быстренько сбила с ног троих. Дети в страхе разбежались. Ну что они могли против меня, городские белоручки? Никто из них никогда не таскал свиньям комбикорм ведрами. Я была самой мелкой – но самой сильной.
То, что я самая маленькая, выяснилось на физкультуре. Я стояла последней.
Физрук, невысокий красномордый крепыш, жизнерадостно сказал: «О, недомерков прибыло!» На что я негромко, но отчетливо ответила: «Кто бы говорил…»
Рядом со мной стоял мальчик – из-за него я и подралась во второй раз. На очередной какой-то перемене я увидела, как его схватили несколько человек и тащат, чтобы посадить в урну – в школе были такие большие квадратные урны, а над мальчишкой, видимо, было заведено издеваться – за малый рост. Я, как обычно, была занята тем, что ждала папу и хотела домой, но тут дежурный маячок сознания просигналил мне, что происходит недопустимое дерьмо, и я вмешалась (в дерьмо, ага). Без труда раскидав детишек, я протянула мальчишке руку – его усадили-таки в урну. Но он выбрался сам и явно был не рад тому, что его выручила девчонка. Тогда я сказала: «Не бойся, я не буду с тобой дружить. И вообще, я скоро уеду отсюда. Просто не люблю, когда все на одного», – и ушла в класс.
В общем, по поведению мне пялилась твердая двойка – так и вышло. Прослышав о чудо-девочке, которая всех колотит, потянулись люди – проверять. Но я никогда первая не затевала драк, а если ко мне лезли, дралась так жестоко, что скоро от меня отстали.
Правда, я успела одному мальчишке прокусить руку, он нажаловался родителям, и мою маму вызвали в школу.
Я уже привыкла к тому времени, что все меня ругают, поэтому ужасно удивилась, когда мама, брезгливо посмотрев на парня, которому я была чуть ли не по пояс, спросила у завуча:
– Этого мальчика избила моя дочь? Вы уверены?
Завуч стала возмущенно лопотать, что я постоянно дерусь, но мама прервала ее:
– Я с удовольствием заберу дочь из вашей школы и напишу на вас жалобу – ребенку не дают проходу, она вынуждена защищаться. Не хотите же вы сказать, что это она напала на этого лося? Кстати, а как ее успеваемость?
Завуч промямлила, что я лучшая в классе.
– Вот и хорошо, – кивнула мама. – Ваше счастье, что моя дочь никогда не жалуется. Но я к вам теперь буду заходить. – Мама взяла меня за руку, и мы удалились – как королевская семья.
Я была тронута и поблагодарила ее, но мама уже заползла в свой ледяной кокон ненависти. Она ответила мимоходом: «Да-да, не давай себя обижать, главное – хорошо учись», – и снова забыла обо мне.
Надо думать, в школу ее больше не вызывали, но по поведению у меня был хронический «неуд», и на школьных линейках я в своих беленьких бантиках и гольфиках стояла среди испачканных чернилами распоследних хулиганов. В первый раз ржала вся школа – и это, кстати, примирило одноклассников с тем, что я еще и отличница. Ну, и списывать я давала без звука – просто мне было не жалко. В коллектив я влилась, короче.
Но мне было все равно – и одноклассников я не помню даже в лицо. Я ждала папу и хотела домой. На беду, у меня было навалом свободного времени – я просыпалась в пять, по деревенской привычке, и два часа пялилась в потолок. Потом шла в школу, делала уроки, писала папе письмо – и пялилась в стену. Я почти перестала есть. Я никогда не улыбалась. Я не раскрывала рта, пока меня не спросят – или не обидят.
Первым забеспокоился дед (да, мне всегда везло с мужчинами). Как-то за обедом он сказал маме:
– Нюша, посмотри на ребенка. От нее остались одни глаза и бантики. Надо что-то делать, чем-то ее занять, она деревенская девочка, не привыкла к безделью.
– Ах, папа, – отмахнулась мама, – она ходит в школу. Что еще?
– Нюша! – повысил голос дед, и мама очнулась.
– А не отдать ли ее в музыкальную школу? – мечтательно проговорила она. – Будет на пианино играть, как все девочки…
– В музыкальную школу не пойду. – Я положила ложку на стол и спокойно посмотрела на маму.
– Как это – не пойдешь? Твой отец тебя избаловал, но теперь этому конец, – начала кипятиться мама. – Будешь делать, что говорят, а иначе…
– Иначе – что? – Мне стало смешно. Чем можно напугать человека, у которого ничего не осталось? – Мама, что ты сделаешь? Будешь меня бить? Морить голодом? Не пустишь в школу? Ну что?
– Как тебе не стыдно? – со слезами в голосе сказала мама. – Немедленно выйди из-за стола и отправляйся…
Но тут вмешался дед.
– Нюша, что ты на нее кричишь? – укоризненно спросил он. – Ну не хочет музыку – давай придумаем что-нибудь другое… Ты гимнастикой занималась, когда маленькая была…
– Художественная гимнастика, – прикинула мама. – А что, тоже хорошо для девочки… Пойдешь на гимнастику?
– Как скажешь, – пожала я плечами, и мама успокоилась – совсем другое дело.
Но на гимнастику меня не взяли. И на синхронное плавание. И на теннис – ну да, «слишком маленькая и слабая, подохнет тут, а нам отвечать». Маме стало меня жалко – и она снова вынырнула из своих сложных переживаний. Мы вышли из спортивной школы, и мама вздохнула:
– Бедный мой ребенок, что же нам с тобой делать?
Мне тоже стало жалко маму – она так старалась. И тут я увидела плакат по пятиборью на стенде. А конкретно – всадника.
– Мама, а если лошади? – Я ткнула пальцем в плакат.
– Не возьмут, – опять вздохнула мама.
– А я им скажу, что уже умею. Давай попробуем, ну давай, а?
Мы узнали, где конно-спортивная школа (оказалось, что одна – недалеко от дома), и поехали.
Конечно, меня взяли – потому что маленькая. И есть надежда, что большой не вырастет. Гибкая, ловкая. Лошадей не боится. Взяли со свистом.
Мне очень повезло с первым тренером – у нас была такая Лилечка, молоденькая, добрая и смешливая девушка. Любила детишек и лошадок (так и говорила – «детишек» и «лошадок»). Лилечка была единственным человеком, который меня тискал и со мной сюсюкал. Нет, не потому, что больше никто не пытался, но, как говорила обо мне одна из маминых сестер, «оно ж и руку откусить может». Однако, чтобы обидеть Лилечку, надо было носить и вовсе каменное сердце, моя ледышка для этого не годилась, и Лилечка возилась со мной как с подранком – поила чаем после тренировок, кормила мятыми конфетами «Коровка».
«Что с тобой такое, мое солнышко? – печалилась она. – Ну улыбнись, ну съешь конфетку… Ну чем тебя развеселить?»
И я попросила ее разрешить мне ухаживать за лошадьми.
Лилечка, добрая душа, позволила мне почистить лошадку, а увидев, что я знаю дело, познакомила меня с конюхами. Как-то всем по душе пришлась моя деревенская сноровка, и скоро я из конюшни «не вылезала», как говорила мама.
Мама тоже была довольна – я участвовала в каких-то соревнованиях, брала какие-то призы – не помню. Мне это не нравилось – слишком много шума. Мне нравилось быть поближе к лошадям и скорость – это все, остальное было как в тумане – я ждала папу и хотела домой. Лошади и скорость – это был такой остров в темном океане отчаяния, чтобы совсем не пропасть.
Прошло лето, наступила осень, а папа все не ехал, а я все ждала. А осенью его привезли – в гробу. Он умер, хоронить, кроме нас, было некому – все его родственники жили в Сибири. Слишком далеко.
Я не знаю, от чего он умер. Семейная легенда гласит, что затосковал без мамы, то есть – от любви. Вот такая романтика. После его смерти я долго не могла смотреть мультик про аленький цветочек, меня мучили кошмары – чудовище ходит по опустевшему мрачному саду, потом, обессиленное, всползает на холм и умирает. Я просыпалась, плакала в подушку (к тому времени плакать я научилась с выключенным звуком – не любила, когда вмешиваются в мои дела).
На папиных похоронах я поимела репутацию звереныша среди родственников, которые и так были обо мне невысокого мнения, – потому что не могла плакать.
На маму, рыдающую и виснущую на руках каких-то теток, одетых в черное, я смотрела даже с некоторым раздражением. «И чего теперь ревет? – думала я. – Сама же бросила и сама теперь ревет».
Я не знала тогда, что можно лить слезы по человеку, которого разлюбила. Или по человеку, которого любила, но оставила. Или просто по человеку, с которым прожила десять лет.
Папу было невозможно жалко, так жалко – он лежал в дубовом гробу, большой, как мертвый кит, выброшенный на берег, и сердце словно кололи острым ножом, а оно дергалось и уворачивалось от этих уколов и своей суетой мешало дышать.
Но я не плакала, я с ужасом думала о том, что вот теперь я осталась одна, и значит я – взрослая, потому что у детей всегда кто-нибудь есть, только взрослые бывают одинокими, а у меня нет никого, все свои пятаки-любови я растеряла – нет папы, нет Зоси, нет Игоря, вот и выходит, что я взрослая.
Да не может быть, думала я, леденея, не может быть, я же еще совсем маленькая, мне всего восемь лет! А потом подумала: ладно, какая теперь разница? Так тому и быть.
Ко мне подошел дед:
– Надо проститься с папой. Так принято, – и отнес к гробу.
Я положила папе руку на лоб – как он мне раньше – и сказала:
– Спокойной ночи, папа. Прощай.
Лоб был ледяной, страшно ледяной, но я не убирала руку – он бы не испугался и тоже не убрал быстро, думала я.
Потом мы ехали в автобусе на кладбище, а потом папу стали хоронить.
Не обошлось без фарса (в нашей семье это не принято). Когда на папин гроб стали бросать землю, папина мама – моя бабушка, – вытянув руку над разверстой могилой, стала проклинать мою маму, погубившую ее сына.
Этого, как вы понимаете, я стерпеть не могла – как бы там ни было, никто не смел обижать мою маму. Я подхватила ком земли и ловко запулила бабульке в лобешник. Пафос момента был утрачен, старушка попыталась переключиться на меня, но смешалась, забыла слова, и ее, рыдающую, увели – да, женщины в черном.
У остальных стали интересные лица – как на похоронах Берлиоза, и только мама продолжала плакать.
Народ ожил, и послышались злые шепотки – «Уберите отсюда этого ужасного ребенка», – но тут на сцену снова вышел дедушка и громко, как с трибуны, сказал:
– Куда это я ее уберу? Ее отца хоронят! А если снова кто вздумает мою дочь хаять – так и я еще добавлю, так-то.
И я только тогда заметила, что дедушка почти не уступает папе в росте. Ну, просто раньше я не обращала внимания, для меня большие мужчины – это было нормально, понимаете? А тут я подумала совершенно неуместную мысль – что мама, наверное, потому и вышла замуж за моего папу. Думала, что он такой же, как ее папа. Но дедушка был положительным и серьезным, а мой папа оказался – бандит. Только теперь он умер, и это все равно.
Потом мы приехали домой, я ушла к себе в комнату, сидела на подоконнике, упершись лбом в стекло, слышала, как звенит посуда в соседней комнате – гости поминали папу. Потом с мамой снова сделалась истерика, ее напоили успокоительным и уложили спать. Потом гости разошлись, и ко мне пришел дед. Он постоял рядом молча, а потом сказал:
– Глория, понимаешь, такое дело, люди умирают…
А я сказала:
– Дедушка, я знаю, но умер мой папа, и я горюю.
А дед сказал:
– Поплачь, тебе станет легче.
А я сказала:
– Слезами горю не поможешь, – и так оно и было.
Тогда он взял меня на руки и попытался устроиться на подоконнике, но он был слишком большой, и ему было неудобно. Я сказала:
– Деда, ты возьми кресло.
Он принес кресло, и мы долго сидели молча и смотрели темному небу прямо в круглые, глупые и равнодушные звезды. Я тогда впервые подумала о Боге – как он там один, в этом космосе, грустно ему, наверное? Но, вспомнив, что теперь к нему летают космонавты, успокоилась, пригрелась у деда на руках и все-таки уснула.

Книга вторая

Глава 1

Теплым осенним днем я шла с тренировки. Солнце ощутимо давило на плечи тяжелыми ладошками, и я вспомнила смешного Атона и Аменхотепа IV (ничего-то у него не вышло, жаль бедняжку, а какой был красивый).
Я улыбалась, пинала хрусткие пыльные листья и была счастлива, как пригревшаяся, сытая, сонная муха.
У лодочной станции я услышала надсадный лай. Тощий мальчишка чуть постарше, чем я, колотил палкой по сетке ограждения, а за сеткой огромный черный пес, хрипя, рвался с цепи.
– Ты че делаешь, урод?! – закричала я и метнула в мальчишку мелкий камешек.
Мальчишка взвизгнул, потирая ушибленный локоть, обернулся, увидел меня и в свою очередь закричал:
– Ты че, чиканутая?
– Это кто тут у нас чиканутый? – Я подошла к нему вплотную и посмотрела исподлобья.
Я была мелкой, но очень сильной, а еще имела репутацию «припадочной», поэтому даже ребята старше и крупнее остерегались со мной связываться.
– Ну че ты лезешь? – с досадой спросил мальчик, бросая палку. – Оно твое дело?
Собака все лаяла.
– Любишь собак дразнить? – сказала я спокойно. – Так полезай вон к нему, отвяжи и дразни. Или вот площадка недалеко. Там зда-аровых кобелей натаскивают. Туда ступай и подразни. А цепного пса – это… это… – Я запнулась. – Это мерзость. Трусливая и тупая мерзость. Вот.
– Ой, да ладно, – махнул рукой мальчишка, – он же психический, это все знают. Его пристрелят скоро. Ну или усыпят.
– Да не ври, – я так удивилась, что даже злость прошла, – чего усыплять? Он больной, что ли?
Я посмотрела на пса. Он был очень большим для немецкой овчарки и выглядел вполне здоровым и сильным. Шерсть, правда, не блестела, но это от грязи.
– Я же говорю – психбольной, – повторил мальчишка. – На всех кидается, даже дядь Жора, лодочник, к нему подойти не может. С багра кормит – ну, миску подсовывает багром, а подойти ссыт. Потому что загрызет. Вишь, он на короткой цепи сидит, а раньше по проволоке бегал. А теперь все, отбегался, – злорадно добавил мой тощий собеседник.
– Да как же так? – все не могла поверить я. – Да не может быть… Он же цепной пес вроде… и должен быть злым. Разве нет?
– Я ж тебе говорю – он не злой, он психический. Сидел на цепи, сидел – и сбесился. Фигли, два года почти. Тут все его знают, а ты лезешь, куда не просят. Сама потому что такая же – психическая, – неожиданно завершил мальчишка и отбежал подальше.
Я сделала вид, что нагибаюсь за камнем, и он припустился через парк.
Собака лаяла.
Я села на песок по-турецки, приговаривая негромко:
– Да успокойся ты. Правда, что ли, дурачок?
Я сидела почти неподвижно, пес устал лаять и лег, положив лобастую голову на передние лапы.
Мне надо было подумать. Я рисовала тонкой палочкой на песке кружки и стрелы, время от времени поглядывая на собаку.
«Срань господня, – думала я (да, у меня был причудливый для одиннадцатилетнего ребенка набор ругательств), – срань господня, это какие ж ублюдочные твари… Сами довели собаку, а теперь усыплять… Ну ниче, я вам устрою кузькину мать…»
Возникли два вопроса – как и что конкретно я устрою. Вот с ответами было хуже.
Я резким движением стерла узор с песка, и собака вскочила опять, залаяла.
– Да что ж ты так орешь, – поморщилась я, – лежал же спокойно. Ну полежи тихонько, дай подумать.
Я похлопала по песку ладошкой. Пес, как ни странно, замолчал, покрутился, поскреб песок лапами и лег.
О, а говорили – псих.
Я рисовала профиль одной ушастой египетской царицы и понимала – уведу. А что оставалось?
Попросить? Даже слушать не станут девчонку, прогонят, еще и посмеются.
Свести со двора. Как?
Я легко поднялась и пошла вдоль ограждения. Пес кинулся за мной с лаем, да цепь не пустила.
Забор не достроили – две стены были кирпичными, а одна – из сетки на железных столбах. Она уходила далеко в реку.
На внешних воротах и калитке висели два амбарных замка снаружи, на внутренних (там, где лодки) – изнутри.
Нет, перелезть через забор было легко, но обратно? Как собаку вытащить?
Мелькнула даже нелепая мысль стащить у деда секатор и подрезать сетку, но, прикинув, что провожусь я долго и собака окончательно взбесится или, того хуже, помрет от разрыва сердца, я поняла – вариантов нет. Надо отомкнуть замок на воротах.
Вскрывать замки я не умела. Ну не умела. Я не была настоящей дворовой шпаной, мне было некогда. Обычная школа (за четверки ругали), конно-спортивная школа (с восьми лет), и еще я подрабатывала – помогала конюху Геше «вывозить г&#243;вна». Домой приходила только спать и делать уроки, а уж по двору бегать с мальчишками – что вы, когда?
Я стояла, вцепившись пальцами в железную сетку, солнце напекало затылок, пес бесновался в золотистом облаке песка. Толковых мыслей не было.
В свои одиннадцать я знала о смерти все. Нет, не так. Я и сейчас почти ничего не знаю о смерти. Только то, что она неотвратима и, если ты не успел вовремя, ничего уже не поправишь – не договоришь, не доделаешь, не вернешь. Покойники не просыпаются (тогда я не видела еще голливудских фильмов про зомби).
Я смотрела на пса. Он был такой красивый, такой большой, такой – живой…
Ветер заныл, забился в листьях, облака понеслись низко-низко, волоча за собой по песку тяжелые черные тени. Я втянула голову в плечи, поглядела вверх – дождь, что ли? Но небо было ясным.
Мне надо было уходить. Похлопав по забору, я сказала:
– Ладно, дурнина черножопая, не ссы. Заберу тебя вечером отсюда по-любому.
И поплелась домой. Мысли мои были тяжелы, нести в голове их было неудобно, и я катила их перед собой, как маленький скарабей свой говношарик. Катила, рассматривала со всех сторон.
В моем воробьином сердце поселилась ярость. Не та, которая красной пеленой, а холодная, конструктивная, раздумчивая ярость. Ее должно было хватить надолго.

Дома я вымылась, переоделась, схватила портфель и рванула было к выходу, но у самой двери, как коршун куренка, меня выхватил дед.
– Куда не жрамши опять?!! – взревел он.
– Пусти, деда, пусти – опоздаю, от матери влетит, – выкручивалась я.
Но дед был непреклонен. Усадив меня за стол и поглядывая, чтоб не сбежала, он зашарил в холодильнике.
– Дедуль, – обреченно сказала я, – опаздываю…
– Ну хоть яблочко вот печеное с молоком и булочкой, – проворковал лицемерно дед, кромсая колбасу.
– Деда!!! – взвыла я.
– Ну ладно, ладно. – Он по-обезьяньи ловко запихнул мне в рот печеное яблоко и пододвинул стакан молока.
Я возмущенно хрюкнула, пытаясь прожевать дар природы, и вот ровно в этот момент в башке моей засияла брильянтом замечательная в своем коварстве мысль.
Проглотив на радостях распроклятое яблоко, выхлебав полстакана молока и расцеловав деда, я понеслась в школу.
А и говорил же дед, что сладкое для мозгов полезно, думала я на бегу, но как быстро подействовало!
В школе я отсидела положенное, а после, не заходя домой, отправилась рыскать по двору. Была у нас банда «придворных кавалеров», как я их называла, – мальчишки от семи до тринадцати, подрастающая гопота.
Нашла я их у поваленной липы возле стройки. Они грелись на солнышке, как стайка бродячих собак – сидели, лежали, кто-то курил, кто-то в карты резался, а Толстый Веталь даже читал книжку.
– Здорово, корсары, – сказала я насмешливо, а Толстый Веталь ответил:
– Приветствуем, донна. Какая злая судьба занесла вас на этот Богом и людьми проклятый остров?
Остальные посмотрели на нас как на придурков.
– Чего тебе? – наконец спросил Котя, заводила, мальчик лет тринадцати.
Я ковырнула носком ботинка землю:
– А спорим на пять рублей.
– На пять? Обо что? – заинтересовался Котя.
– Ну, та собака. Психованная. С лодочной станции. Спорим, я к ней войду.
– Нашла дурных, – усмехнулся Котя. – И войдешь, с тебя станется. Ты сама психованная.
Длинный с щербатым зубом загоготал визгливо и, кривляясь, пропел:
– «Заходи – не бойся, выходи – не плачь». Зайти-то ты зайдешь, а выйти? Она ж тебя порвет, как тузик грелку.
Я смотрела на щербатого, пока он не затих.
Я знала, что у меня «неприятный взгляд». Нервные учителя в школе говорили «прокурорский» и требовали не смотреть на них «так». И даже мама – моя мама – называла меня иногда василиском и печально качала головой.
Поэтому обычно я не поднимала глаз и только со своими – с дедом или Гешей – забывала об этом совсем.
Но тут был как раз подходящий случай. Щербатый скис, и я, все так же глядя на него в упор, сухо сказала:
– Зайду. Выйду. Собаку выведу. Любой каприз – токо улыбайся.
– А зачем тебе? – спросил Котя.
Я повернулась к нему:
– У нас девка в классе джинсы продает. Настоящие. Ей батя с Кубы привез. Деньги надо завтра, а мне пяти рублей не хватает.
Щербатый все не унимался:
– Ты че, совсем дура? Из-за штанов?! – И он покрутил пальцем у виска.
Я посмотрела на него с жалостью, потом, как бы ища поддержки, обвела взглядом остальных.
– Ну я же девочка. – Я развела руки, демонстрируя школьную форму (если что, платьев у меня было два. Школьное и фиолетовое с карманами – для торжественных случаев). – А кроме того – джинсы. Настоящие. Их же хрен порвешь, им вообще ничего не делается. – Я обернулась к Коте: – Помнишь, как мне влетело за те серые штаны? Мать три дня из дому не выпускала. А тут – когда еще такой фарт?
Мальчишки с понимающим видом загудели – про «эти бабы из-за тряпки на все способны» и про «настоящие джинсы, оно, конечно, хрен порвешь».
Щербатый опять вылез:
– А у тебя-то деньги есть?
Я вздохнула:
– Коть, вы бы его хоть сахарком покормили, что ли. Для мозга полезно очень. – И, обращаясь к щербатому, с расстановкой: – Я же сказала. Пяти. Рублей. Не хватает. А настоящие джинсы знаешь скоко стоят? Я все лето вкалывала и еще бы заработала, но надо – завтра.
Котя оживился:
– Значит, войдешь. Выйдешь. Выведешь скотину. Договор. Токо не на пять. На червонец. Идет?
Я пожала плечами и сплюнула:
– Коть, войду, выйду, собаку поглажу, если надо. А насчет вывести – там же запаковано все. Как я ее тебе вытащу? Это ж не хомячок…
– Не-не-не, – хитренько улыбнулся Котя, – тебя за язык никто не тянул. Зайдешь, выйдешь, выведешь – тогда башли твои. Если токо зайдешь, а выйдешь без собаки – нещитова, проспорила. А замочек мы тебе снимем, не отмаза. Ну как, договор?
Я снова пожала плечами (а в душе моей пели ангелы):
– Давай. С тебя – замочек, с меня – собачка. Договор. Готовь лавэ. Кто разобьет? – Я протянула Коте руку.
Тут вмешался Толстый Веталь.
– А ты не можешь просто у мамы денег попросить? – спросил он рассудительно. – Эта собака, она такая огромная и такая… – Веталь передернулся.
Вся компания гадко заржала.
– Ты, Виталя, вроде умный, а дурак совсем, – снисходительно сказал Котя. – Это ж у тебя мать в комиссионке трудится, а мы все – дети рабочих.
Веталь покраснел. Он был хорошим парнем, и я добродушно объяснила:
– Виталя, мне мама токо-токо сапоги купила скаковые. А у нее зарплата – сто десять. Ну куда еще?
– А, ну да, – Котя кивнул, – у тебя ж вся эта фигня еще – хлыстики-перчаточки. Не напасешься. Так че? Разобьешь нас, Веталь? Или еще раз выступишь?
Веталь, потупившись, разбил наши руки. Договор вступил в силу.
– Часов в восемь? Там дерево возле лодочной. Ты как? – спросила я.
– Давай в девять, – сказал Котя.
– А и еще лучше. – Я, стараясь не улыбаться во весь рот, простилась с мальчишками и степенно зашагала к дому.

Темнело. Я доделала уроки, помаялась и пошла на разведку. Мама с отчимом сидели за кухонным столом, болтали о своих медицинских делах, хихикали и явно не собирались покидать точку.
Я сказала, что иду спать, и пожелала им спокойной ночи.
Вернувшись к себе, я старательно уложила на свой диванчик «куклу» и укутала ее пледом. Стараясь не шуметь, открыла окно. После жаркого дня поднимался туман. Воздух был молочно-синим, влажным, густым.
Я связала кеды шнурками и зажала шнурки в зубах. Выпластавшись летучей мышью на стену, прикрыла окно снаружи и полезла вниз, цепляясь пальцами за держалки для водосточной трубы и выщербленные кирпичи. Не долезая где-то метров двух, сделала сильный рывок от стены, аккуратно приземлилась на пальцы всех четырех лап и сразу, с низкого старта, рванула в кусты – обуваться.
Нет, я не была ниндзя – просто мы жили всего-то на втором этаже, а я вот уже три года как занималась вольтижировкой и джигитовкой.
Я торопливо завязала шнурки и побежала сквозь туман – опаздывала уже.
У дерева меня дожидался Котя с кучкой мальчишек.
– Ты чего так долго? – недовольно сказал он. – Ждем тебя, ждем…
Я села на землю, чтобы отдышаться.
– Ты че, Котовский, сам сирота? Мать с отчимом на кухне засели, пришлось в окно вылазить, – объяснила я. – Так че там с замком?
Котя хмыкнул:
– Ща все будет…
Он возился недолго, но собака все равно нас учуяла и подняла шум.
– Готово, – наконец сказал Котя. – Давай, кнопка, дело за тобой…
Я почесала нос:
– Коть, а может, вы, это… на дерево залезете? Мало ли что…
Котя кивнул, мы пожали друг другу руки.
Я подождала, пока мальчишки заберутся повыше, открыла калитку и скользнула внутрь.
Пока мы там шуршали, пес порядком разозлился – лаял, рычал, рвал цепь.
Двор, по счастью, был большой, и мне хватало времени на подход. Я пошла плавно, зигзагом, ласково приговаривая, почти напевая:
– Тихо, тихо, собаконька моя, тихо, успокойся, мой красавец, все хорошо, ай мальчик, ай красавчик, риба моя золотая, балерина масковская, ну тише-тише-тише, а-ла-лала-ла, ай-ай-ай-ай-ай, ах-ах-ах…
Я шла очень медленно, очень. Не умолкая ни на минуту. Сумерки из синих стали черными, и собака была всего лишь чуть более густым комком тьмы. Комком тьмы, проблескивавшим зубами и гремевшим цепью.
Через сто миллионов лет я подошла к нему совсем близко, и пес так офигел от этого, что сел и заткнулся.
– Ай бравушки, мальчик, ай молодец, ай умница моя золотая, ай красавец…
Я осторожно опустилась на колени рядом со зверем, он позволил себя погладить, только чуть вздрагивал от прикосновений – отвык.
У меня пересохло горло, страшно хотелось пить, но замолчать было нельзя – глаз у пса был все еще нехороший, оловянный, тугой.
Я гладила его, расчесывала пальцами шерсть на спине и холке, тихо наговаривая всякую чушь. Попробовала расстегнуть ошейник, но застежка не поддалась с первого раза – как приросла.
Пес вдруг вздернул морду вверх и плаксиво пожаловался:
– А-га-га-га-га!
Стал прискуливать, перебирать передними лапами.
У меня зачесались глаза, захотелось обнять его, прижать к себе, успокоить.
Ага, тут бы мне и смерть. Я только чуть посильнее задергала ошейник и все-таки расстегнула и положила на землю, не звякнув цепью. Почесала псу шею и за ушами, положила руку ему на темя, и тут он наконец поплыл – лег, вздохнул, угнездил голову на лапах и уснул.
Я сидела рядом, тихо напевая все известные мне колыбельные, поглаживая его одной рукой, а другой выдирая ремень из штанов. Спина у меня взмокла, и теперь ее обжигало ветром, ноги затекли. Наконец я легонько потрепала пса по шее:
– Ну, вставай, мальчик, пора…
Он дал надеть на себя ременную петлю, и мы медленно, как пьяные, двинулись к выходу.
Я очень боялась, что мальчишки слезут с дерева, станут шуметь и тут-то пес опомнится и порвет нас всех.
Но, выйдя за калитку, я увидела, что парни так и висят тряпками на ветках. Я не могла еще особенно отвлекаться от собаки, а тем более орать, поэтому просто помахала им рукой, и мы пошли себе.
Неожиданно навалилась темень. «Неужели так поздно?» – вяло подумала я, но тут полил дождь. Сильные, холодные струи хлестали нас по загривкам, ветер толкал в спину. Я попыталась ускорить шаг, но пес плелся, низко опустив голову, и я пошла в его ритме.
Домой мы добрались мокрыми и холодными, как жабы. Я непослушными пальцами выковыряла ключи из кармана, открыла дверь, затащила пса в свою комнату. Он сразу лег. Я принесла каких-то тряпок из ванной, вытерла его насухо, подтащила прикроватный коврик поближе к батарее и уложила на него зверя. Это было глупо – конец сентября, еще не топили, но я всегда плохо соображаю от холода.
Переодевшись в сухое, я прокралась в кухню. Дед привез из деревни два больших куска говядины – я скрала один, порезала, бросила в миску, вбила два яйца. В другую миску налила воды и потащила все к себе.
Пес лежал на боку и даже головы не поднял, когда я вошла. Я поставила миски, бросилась к нему, приникла к боку. Сердце билось ровно. Он спал.
Стащив плед и подушку с диванчика, я устроилась у собаки под брюхом, намотав ремень на руку. В этом не было никакой романтики – по утрам меня обычно будила мама, и пес мог броситься на нее, искусать.
Прижавшись к теплому, влажному зверю, я все прислушивалась – «пламенный мотор» работал мерно, мощно.
«Львиное сердце, – засыпая, думала я, – львиное сердце… Ричард…»

Глава 2

Пробуждение мое было ужасным – грохот, визг, меня дернуло за руку и потащило, выворачивая плечевой сустав.
Я никак не могла вынырнуть из сна, мне снилось, что я падаю с лошади, запутавшись рукою в поводе. Похолодев от мысли «Губы порву… порву губы скотине», я стала судорожно высвобождать руку и проснулась.
Я сидела на полу посреди комнаты как русалочка – ноги плотно укутаны пледом; за дверью визжала мама, а под дверью рычал и скалился пес.
– Доброе утро, – поприветствовала я его и тихо рассмеялась.
– Гр-р-ра-акх-х, – ответил пес.
– Да не Гракх, а Ричард.
Взгляд у Ричарда был вполне осмысленным, не как вчера, а вполне нормальный такой собачий взгляд, просто испуганный и злобный.
– Это хорошо, – вслух сказала я. – А может, ты успокоишься, мальчик? Ну чего ты опять воюешь?
Ричард, рявкнув, подался ко мне, и стало ясно: нет, успокаиваться он не собирался.
А еще мама…
Я сказала громко, но очень спокойно:
– Мама, если ты не перестанешь, он меня сожрет.
Маму как выключили.
«А все-таки она у меня молодец», – подумала я.
Теперь собака.
Пес был напуган – мамиными воплями, незнакомой обстановкой. Припав к полу, он угрожающе рычал, как холодильник ЗИЛ. Он был готов напасть, но я вот не была готова к тому, чтобы мной позавтракали.
Геша говорил: «У тебя всегда есть тридцать секунд. Ну почти всегда».
Я опять затянула песню про «хорошего мальчика», а сама стала потихоньку оглядываться, и – ура! – вот она, принесенная вечером миска с мясом. Еда, правда, выглядела не очень – за ночь яйцо присохло мерзкой пленкой, но запах был вполне приемлемым.
Все так же щебеча с собакой, я стала потихоньку подползать к миске.
Ричард рычал и не спускал с меня глаз.
Добравшись до миски, я призадумалась. Бросать псу мясо было неразумно, – скорее всего, он бы кинулся и перекусил мне руку. Я решила рискнуть – почти не дыша, осторожно, одной кистью толкнула миску к Ричарду. Мне свезло, и она остановилась в двух шагах от пса – ровно как надо.
Ричард принюхался.
– Поешь, – покивала я, – давай, не бойся…
На мое счастье, пес был совсем необученным. Поразмыслив, он подошел к миске и стал не спеша и с достоинством есть.
Я удивилась – он был голодным как минимум сутки. Но удивлялась я уже с подоконника – пока пес отвлекся на еду, я быстренько выпуталась из пледа и забралась туда. Я не собиралась прятаться от Ричарда – просто надо было освободить ему площадку, чтобы он освоился.
Пес поел, попил воды, а потом пошел-таки обнюхивать все в комнате, время от времени подозрительно на меня поглядывая. Комната была небольшой, да еще диванчик и письменный стол, так что пес покрутился немного, подошел к окну и сел, с интересом глядя на меня.
– Ну что, бука, будем знакомиться? – Я протянула Ричарду открытые ладони, он их внимательно обнюхал и даже шевельнул хвостом.
Я сползла с подоконника, присела рядом с псом на корточки и снова завела:
– Вот и молодец, вот и умница. – Погладила ему шею, легонько почесала след от ошейника. – Ну, помнишь меня, дружище? Вот и хорошо…
Мне надо было вывести его на улицу, научить «гулять». Знать бы еще, как себя поведет такая злобная собака… Я слышала, что мама так и стоит под дверью, поэтому, не меняя интонации, только чуть повысив голос и продолжая поглаживать пса, сказала:
– Мам, извини, пожалуйста, что я привела собаку без спросу, я тебе потом объясню все, ладно? Мам, мне надо с ним выйти, а он… ну, сердитый зверь, мам… Мам, ты открой входную дверь, а сама посиди в спальне пока, хорошо? Мы погуляем, а потом я тебе все расскажу… Пожалуйста, мам…
Я затаила дыхание, прислушиваясь. Мама у меня молодец, конечно, но она всего лишь мама. А от этих родителей непонятно чего и ждать. Они на все способны.
Но мама не подвела. Минуты через три щелкнул замок, а потом мягко затворилась дверь в спальню.
– Ну что ж, дорога свободна, – сказала я Ричарду, поднимаясь. – Рискуем, царь зверей?
Стараясь двигаться плавно и без лишнего шума, я достала из ящика стола еще два ремня («офицерки», дед мне их таскал) и соорудила что-то вроде поводка. Намотав его на руку, я открыла дверь.
Сумрак коридора, прохлада парадного – и мы вынырнули в солнечное, шумное, совсем уже не раннее утро.
Я покрепче перехватила поводок и перенесла вес тела на пятки, но пес не стал тянуть, а, наоборот, вроде как испугался и прижался ко мне. Люди, орущие воробьи, машины… Я потрепала Ричарда по холке:
– Не бойся… Эх, дурачок, надо было тебя Монте-Кристой назвать…
Но по правде, то, что он оробел, а не озлился, было мне только на руку. Я отвела его за дом, где потише. Ричард обнюхал и обоссал все кусты и стал понемногу приходить в норму, но я заметила, что он себя чувствует спокойно, только когда поводок натянут.
– Привык, что за шею тебя держит? Ладно, не беда, пройдет…
Я повела его назад, стараясь подальше обходить прохожих, у парадного он слегка заартачился, глядя на меня тревожно.
– Ну что ты? – Я присела рядом, почесала его за ушами. – Мы же там были уже, и совсем не страшно. Домой, Ричард, пойдем домой…
Мама, умница, не стала запирать дверь, и я спокойно провела пса к себе и попыталась проскользнуть в ванную, чтобы уже наконец умыться. Тут-то мама меня и поймала.
– Ты мне объяснишь, что все это значит? – сердито спросила она. – Где ты взяла собаку? Почему без разрешения?
Голос у мамы был не то что громкий, а… гхм… проникающий. Ричард залаял и забился тушкой в дверь.
– Мам, тише, – попросила я, – ты иди, я сейчас… только собаку успокою.
Мама фыркнула, повернулась на каблуках и процокала в кухню – там у нас был штаб.
А я подумала: ну вот, если сейчас он меня впустит, значит, все, дело сделано. Поворковав для порядку под дверью, я вошла. Пес ткнулся мне носом в руки, а я его погладила.
– Все хорошо, мальчик, видишь, все у нас получилось.
И я пошла сдаваться маме.
Мама и отчим завтракали. Увидев меня, они сделали специальные «судейские лица». Я решила подыграть, вытащила табуретку на середину кухни и села напротив, как подсудимый.
– Ну? – сказала мама.
И я все рассказала. Как было.
Моя мама не стала падать в обморок с воплями: «А! Он же мог откусить тебе ножки! Ручки! И даже ушки!» Нет, она совсем неплохо меня знала (потому что сама и сделала, и с тех пор мы не расставались надолго), поэтому, если бы я даже привела домой трехметровую зловонную нильскую рептилию, мама бы спросила только… да-да, где я ее взяла и почему без разрешения. А на эти вопросы я как раз и ответила.
Отчим тоже прореагировал скупо.
– Вот ведь маугли, – сказал он с усмешкой.
Но мама все еще сердилась:
– А лодочник? Он же тебя в милицию сдаст. Это же кража. Дожили до праздничка, – добавила она, обращаясь к мужу, – ребенок – вор!
Но отчим только рассмеялся:
– Ань, ну какая милиция? Я представляю себе лицо участкового! – И он забубнил, раздув щеки: – Что украли? Собаку украли… Какую собаку? Сторожевую собаку, о-о-очень злую! – И снова расхохотался в голос.
– Тебе бы все шуточки, – раздраженно сказала мама. – А что мы теперь с этой тварью будем делать? А кормить чем?
– Со мной? – тихо спросила я. – Так я не много ем…
Отчим совсем зашелся от смеха, а мама расстроилась:
– Шуты. Змеи ядовитые. И вообще, Гло. Тебе что-то натрепал мальчишка, а ты и поверила. А вдруг наврал? И никто не собирался убивать собаку?
– Ну, ма, – обиделась я, – ну я дура, да? Он правда сидел на короткой цепи – а это бессмысленно. Если бы я была вор, – я смутилась, – обычный вор… я бы легко прошла мимо пса, куда мне надо. И покормить его никто вчера не приехал… и воды в миске не было… А было жарко, тут от жажды одной свихнешься… Видно было, что плюнули на собаку, понимаешь?
– Все равно, – мама сердилась все больше, – мы не можем его оставить. Нас пять человек в квартире. И кот, – добавила она воинственно. – И мы пса твоего не прокормим – он огромный же. Ты совсем не думаешь, что делаешь…
– Рубец, – быстро сказала я, – как папа готовил, я умею. И у меня есть деньги, я же работаю, мам, мне хватит…
– Рубец, ф-фу, – скривилась мама. – Работает она… Нет.
– Мам, на неделю всего, а потом я его на конюшню отведу…
– Так сегодня и отведи.
Я испуганно замахала руками:
– Что ты, мама, нельзя его сейчас… Он вон злющий, нервный – битый потому что. Он там укусит кого-нибудь. А на цепь его никак нельзя… второй раз. Это все будет, конец собаке, ну, мам…
Мама забарабанила пальцами по столу.
Я решилась на отвлекающий маневр – все равно надо было сказать.
– Мам, – робко начала я, – а можно, я сегодня в школу не пойду? Нельзя пса дома оставлять сразу одного, надо выгонять его, поучить, а завтра…
– Что-о-о-о? – Мамин голос взметнулся как птица и полетел все выше и выше, до ультразвука. – Что? Школа – это святое. Ты что придумала? Да ни в коем случае…
Тут вмешался отчим:
– Ань, да отпусти ты свое маугли один раз, пусть побегает с собачкой… Ну посмотри на нее – то учеба, то тренировки, она ж уже синяя вся от этой школы, и руки как спички.
Мама не ожидала удара с фланга.
– Это не от школы, – сказала она сварливо, – это все паршивая конюшня. Их там бьют. Нет, ну ты представляешь – этот мерзавец, тренер, избивает их батогом. Ты ее не видел, да она вся вот в таких синяках. – Мама показала ладонь и завелась не на шутку. – Это же садист. Садист. Его из цирка выгнали за садизм, а эти умники подобрали – к детям. Нет, ну ты представляешь? Вот я до него доберусь, до этого вашего… как его?… Омар Оскарович…. Или Оскар Омарович? И не выговоришь, прости господи…
Я вздохнула.
– Омар Оскарович, мама. Омар Оскарович Бабаев. И во-первых, не батогом, а шамбарьером, – я говорила нарочито нудным голосом, – а во-вторых, не бьет.
Я тихо сползла с табуретки, подкралась к маме и несильно ткнула ее пальцем в бок. Мама взвизгнула и изменила позу.
– Вот видишь, мам, – назидательно сказала я, – а теперь представь, что ты – на скачущей лошади…
– Да отстань ты от меня, – отмахнулась мама.
– Ну, мам… – Надо было закрыть эту тему с побоями. – Вот представь, что я сказала тебе это словами – опусти левое плечо к бедру и прижми локоть к боку. Да, левый локоть. Это очень долго, понимаешь? Пока тренер будет это говорить, можно уже десять раз упасть и уби… сильно удариться. А шамбарьер – как указка. Ткнул в нужное место – и порядок. А ты говоришь – бьет… Да и не больно совсем, – приврала я на всякий случай.
Но мама не любила сдаваться.
– Вот заберу тебя оттуда, и будешь в музыкальную школу ходить, как все дети, – проворчала она.
Я промолчала. Я точно знала, что ни в какую музыкальную школу она меня не отдаст – после того как мама «сдала» меня в конно-спортивную, я перестала болеть. Совсем. И мама страшно боялась, что начну опять, если заберет. Это было так – просто попугать.
– Ань, ну хватит уже. – Отчим легко поцеловал маму в висок. – Пусть идет. Волколака этого дома оставлять нельзя, деда нет, он бабушку сожрет к чертовой матери. И кота твоего, ты подумала?
– А уроки на завтра? – слабо возразила мама.
– Да узнает у кого-нибудь. – И отчим незаметно сделал мне знак рукой – мол, проваливай отсюда.
Я ужом выскользнула из кухни, пробормотав:
– Спасибо, дядь Степан.
Не веря своему счастью, я закрылась в ванной, вымылась, переоделась и, пригладив мокрыми руками так и не расплетенные с вечера косы, связала их тугим узлом на затылке.
Да, у меня были косы. Не косички – косы, черт их подери, меня не стригли с пяти лет.
Мое проклятие в драках.
И, парни, если вот вы сейчас с гордостью подумали о своих яйцах – то не надо. Яйца – это погремушки боли по сравнению с косами.
Когда какой-нибудь урод хватает тебя за косу и тащит – голова просто взрывается, так больно. А если за две и в разные стороны?
Обидеть меня, конечно, было не так-то просто – спасала гимнастическая подготовка, да и боли я не особенно боялась (дело привычное у конников), но я впадала в настоящую ярость берсерка, если кто-нибудь использовал этот грязный прием. Наверное, единственный способ был получить от меня по полной – я еще и лежачего потом могла ногами попинать, хотя обычно – ни-ни. Не знаю уж, как там с атавистическим ужасом – ну про миллионы женщин, которых… – просто очень больно и унизительно.
Надо думать, я хотела состричь эту пакость. Но мама…
Мама всегда хотела девочку. Не такую, как я, а настоящую девочку, чтобы наряжать ее в платьица, завязывать бантики, дарить кукол.
Игрушки у меня вывелись еще года три назад, платья я не носила, не могла же я ее лишить еще и бантиков.
Я выкатилась из ванной и наткнулась на маму, держащую в руках большую кастрюлю.
– На, – она ткнула в меня кастрюлей, – этому твоему… чудовищу. Он вон здоровый какой, а что там той говядины было…
Мама грустно вздохнула, а я почувствовала себя виноватой. Думаю, что любого другого советского ребенка за покражу полутора килограммов говядины самого бы подали к столу запеченным с яблоками.
– Мам, прости… – начала я, но она меня прервала:
– Ничего, у меня там еще фарш был. Котлеты сделаю. У тебя ведь не так много капризов, детка. – Мама была какой-то необычно печальной. – Совсем немного. Ничего-то тебе не надо, ничего не просишь, даже книжки свои сама покупаешь…
– Мам, ты что? – спросила я, но мама только покачала головой и сунула мне кастрюлю в руки. – Спасибо, мама, – сказала я, но, заглянув в кастрюлю, мысленно застонала и воспроизвела пару матерных композиций из репертуара наших конюхов. Там были макароны – в мясном бульоне и с кусками сырого мяса, да, но – макароны.
Служебной собаке… макароны… ужас! Однако, успокоив себя банальным «на войне как на войне» и «один раз – не пидорас», я снова сказала:
– Спасибо.
Но мама не зря жила с моим папой десять лет.
– Я знаю, что ему не надо давать мучного, просто больше ничего нет. – Она вздохнула и погладила меня по макушке. – Не беспокойся. У дяди Степана сегодня нет лекций, он сказал, что все купит. Ты только скажи, что надо. – Она снова вздохнула и задумчиво добавила: – Может, он и прав. Ты все время учишься. Или занимаешься. Не бегаешь с другими детьми… так хоть с собакой…
Я рассмеялась и потерлась лбом об ее плечо:
– Мам, я бегаю с другими детьми. Кроссы. Три раза в неделю…
– Да ну тебя. – Мама сунула мне в карман каких-то денег. – Вот, купи псу ошейник и поводок… и намордник. – Голос ее стал строже. – Обязательно намордник… А то и правда бабушку сожрет… Тебе еще нужно что-нибудь?
– Мам, бельевая веревка нужна, длинная, потолще…
Мама невесело рассмеялась:
– Это мне теперь нужна веревка… и мыло… Ну ладно, поищу.
– Спасибо, мам, – сказала я ей вслед, подумав: это просто день благодарения какой-то.

Глава 3

Я набила карманы сухариками и какими-то колбасными обрезками, сунула в старый папин ягдташ веревку, бутылку воды и книжку (это всегда), и мы отправились на прогулку.
Без приключений прошли по дворам, пробежали по набережной и через парк спустились к реке – безлюдный пляж, серый прохладный песок, бомжеватого вида птицы, выискивающие что-то у самой воды.
Оглядевшись для порядку, я сняла с собаки импровизированный ошейник и сказала:
– Гуляй, Ричард!
Пес посмотрел на меня равнодушно, непонимающе и пошел рядом со мной.
– Гуляй, собачка, ну давай, разве ты не хочешь побегать? – Я легонько подтолкнула его в сторону парка.
Пес не двинулся с места. Я пошла вдоль воды, Ричард по-прежнему следовал за мной как приклеенный.
– Ладно, давай иначе попробуем. Вперед! – Я дала рукой посыл, пес посмотрел в сторону и никуда, разумеется, не побежал. – Хорошо, давай рискнем. Вперед! – повторила я, но на этот раз сама побежала по пляжу.
Нет большей глупости, скажу я вам, чем бегать от малознакомых собак. У Ричарда мог сработать инстинкт преследователя, я б не удивилась, если бы пес на меня набросился, но все обошлось, он радостно побежал рядом со мной.
– Молодец, Ричард! Хорошо «вперед»! – похвалила я пса на бегу.
Пес следовал за мной тенью, и я стала думать, как бы его от себя отклеить. Мне необходимо было научить его хотя бы подходить по команде, а как же научишь подходить того, кто не отходит ни на шаг?
Но пока что я решила: легкая пробежка не помешает.
Я бежала по кромке влажного песка, время от времени взглядывая на пса – не устал ли, не выдохся? Все же два года цепной жизни кого хочешь доконают. Но Ричард бежал с удовольствием, и похоже, даже не во всю силу, так что я прибавила скорости.
Солнце слепило глаза, и казалось, что мы летим в золотой сияющей пустоте, полные неизбывной, словно бы чужой силой. Мне захотелось раскинуть руки и заорать, но едва ли это понравилось бы моему спутнику.
Мы добежали почти до самого порта, песок под ногами был грязным, с мелким, острым гравием. Я побоялась, что пес поранит лапы, и стала забирать в сторону лесопарка. Там, на границе промзоны, я увидела поваленное дерево, еще не распиленное, с ветвями и листьями, и направилась к нему.
– Ричард, барьер! – крикнула я, подбегая к дереву, и прыгнула.
Пес легко перемахнул через ствол вслед за мной.
– Ай бравушки, – похвалила я собаку. – Ну, давай еще… Барьер, Ричард!
Мы скакали через это дерево как сумасшедшие где-то с полчаса, пока я наконец, сказав «Барьер!», не осталась на месте. Пес прыгнул. Я похвалила его и снова сказала: «Барьер». Пес прыгнул не раздумывая.
Он вообще легко схватывал все, что я ему показывала, – ползал вслед за мной на брюхе, ложился по команде, давал лапу.
Не то что я собиралась научить его всем собачьим премудростям в один день, мне просто нужен был контакт, надо было растормошить пса, поскольку то, что он за мной ходил, вовсе не было проявлением любви, это было скорее результатом стресса – Ричард неожиданно оказался в другой реальности, и единственное, за что мог зацепиться, – это я и была, вот он за мной и таскался. Такой, знаете, колышек для невидимой привязи.
Позже, когда работала уже с другими собаками, я называла это «разворачивать ежа», и не было для меня ничего лучше того момента, когда «еж разворачивался», когда озлобленное, забитое, истеричное существо вдруг становилось обычным, резвым и разумным псом.
Вот и тогда я пыталась дать Ричарду возможность почувствовать волю, силу, радость. Дать понять, что человек не всегда опасная, коварная тварь, что человек может быть и другом.
Мы носились по пляжу, прыгали, ползали, перекатывались, и пес постепенно начинал оттаивать. Перелом произошел неожиданно – набегавшись, мы уселись в песок и стали толкаться – я толкала пса ладонью, а он меня – головой в плечо. Ричард сопел и улыбался лучезарной глупейшей собачьей улыбкой, и вдруг, повалив меня на песок, облизал лицо и бросился бежать – понял игру.
Я кинулась за ним, радость переполняла меня, выплескиваясь смехом и звонкими воплями. Я была счастлива, как принц, разбудивший Белоснежку от смертного сна. Ричард, хвостатая моя «Белоснежка», доверчиво подошел. Подкормив его сухариками, я села в песок и уже без опаски обняла пса за шею, почесала за ушами, чувствуя плотный, как войлок, запах псины. Запах моего детства.
Ну, наверное, это не очень-то убедительно – «запах псины, запах детства», но так оно и было. Я выросла среди собак и теперь вдруг прильнула к Ричарду чуть ли не со слезами.
Кулак моего сердца разжался, я чувствовала облегчение, страшное облегчение, словно кто-то, кто держал меня, наконец отпустил меня домой.
Крепко зажмурив глаза, я старалась не заплакать, вцепившись в густую собачью шерсть, уткнувшись лицом Ричарду в холку. У меня не было собаки три года – с восьми до одиннадцати, так пишут в магазинах: «Перерыв с … до …», и вот теперь он закончился, этот перерыв.
Я сама удивилась подступившим слезам, ведь я не была ни несчастным ребенком, ни одиноким, так в чем же дело?
Я не знала.
Конечно, я была «девочкой с горем», с заглавных букв эти слова пока писать не буду, хватит кавычек. Мой папа умер, когда мне было восемь, и это стало большой потерей для меня, большим горем, ведь я любила его. Но это горе не превратилось ни в стену, отделяющую от мира, ни в камень, который все время носишь за пазухой. Вот у нас в классе была еще одна девочка, чей отец умер, так это была настоящая Девочка С Горем. Она ходила неулыбчивым ангелом смерти среди других детей, и если ее звали поиграть, отказывалась, не уставая напоминать: «У меня горе, мой папа умер». Могла расплакаться прямо на уроке – и учителя сочувственно говорили: «О да, такое горе, такая травма для детской психики», а тех, кто о травме не говорил, записывали в бездушные деспоты.
Я не знаю, в чем было дело – в позиционировании или восприятии, ведь есть же действительно такие ранимые люди, но я была другой. Я родилась и выросла в деревне и относилась к смерти совсем иначе. Для горожанина Смерть – это трагическое событие, Любовь – всеобъемлющее чувство, а Жизнь – надо прожить. Для деревенских же любовь и смерть, горе и радость, счастье и беды – это просто нити, из которых сплетается всякая нормальная, обычная жизнь. Никто не ждет только хорошего. Болезни, несчастья, голод, войны – все это страшно, но может случиться. Любовь тоже бывает всякой: бывает свадьба и детки, а бывает, и топятся девки, а парни бегут из родных мест за тридевять земель. Не о чем говорить, «в жизни всякое бывает». Нет, свадьбы и похороны – это всегда много шума, но, отпраздновав или отгоревав, просто живут. И я, похоронив отца, просто жила дальше – без него.
Я даже стала забывать моего папу, и снился мне теперь только голос, а лицо расплывалось, терялось в тумане. Мне становилось страшно, ведь я не хотела забывать его, я просыпалась, бросалась к зеркалу – мне так часто говорили, что я похожа на отца, и я хотела разглядеть черты его – любимого – лица в своем, удержать их в памяти, но ничего не получалось. Я – это была я, не он.
В остальное же время я не так уж часто думала о нем. Никогда я не говорила мысленно, делая что-нибудь: «Папа бы мной гордился» или «Папе бы это не понравилось». Я знала: если бы он был жив, он бы любил меня и я любила бы его, нипочему, просто так, но он ушел, а я осталась, его не было, вот и все.
Мама переживала папину смерть гораздо тяжелее.
Первый год был страшным, и, если вы никогда не видели, как выглядит отчаянное, безнадежное, черное вдовство, вам повезло. Мама похудела, как-то нехорошо потемнела лицом и все время плакала. Два раза ей становилось совсем плохо – сердце, ее увозила «скорая». Спасали.
Дед хотел отправить маму в санаторий, но я отговорила его.
– Она умрет там, деда. Ее надо как-то расшевеливать, а там ее оставят лежать одну, она уснет и не проснется.
– А ты соображаешь. – Дед посмотрел на меня с прищуром и забросил в борщ укроп. – Ладно, будем расшевеливать.
Дед был хитрым, почти таким же хитрым, как я, и легко развел маму на чувство долга.
Надо сказать, что мама ничего не умела по хозяйству – ни готовить, ничего такого. Дома все делала Зося, моя няня, или папа, а у маминых родителей – дедушка. Уж не знаю, почему ни папа, ни дедушка не считали зазорным готовить борщи – потому ли, что оба были такими здоровенными мужчинами и делали что хотели, потому ли, что оба были женаты на красавицах и королевнах? Нет, не знаю. Но факт остается фактом – готовкой и уборкой заведовал дед, а тут он стал говорить маме, что ничего не успевает, семья теперь большая, он, дед, возьмет дополнительную работу и будет все время в разъездах, так что мама должна ему помочь. А для мамы-то слово «должна» было главной ловушкой, и она сразу попалась и стала учиться печь пирожки и варить супчики.
Так мало-помалу она отошла – на работе ей некогда было горевать, ведь она «должна» была лечить больных, а дома она все время теперь возилась с этими пирожками.
Маме стало получше, но все равно, стоило ей оставить дела, она задумывалась или начинала плакать. Даже во сне мама плакала и разговаривала – ей снилось, что они с папой снова о чем-то спорят. Дело было не только в том, что мама любила папу, все было гораздо хуже – мама никак не могла простить ни себя, ни его. Мама ушла от папы из-за того, что не могла больше выносить его измен, а он взял и умер, и теперь она не могла оправдаться ни перед собой, ни перед ним – в том, что вовсе не хотела его наказывать, тем более так, до смерти (моя мама и меня-то толком никогда не могла наказать, она была доброй), просто ушла, потому что он ее обижал, а он взял и умер, умер насовсем, и кому теперь прощать обиды? И кто простит ее?
В общем, все было так сложно с мамой, да и родственники со своими помощью и сочувствием никак не давали ей забыть, похоронить уже этот запутанный клубок обид, любви и ненависти. Мне было очень жаль ее, я даже пыталась ей объяснить, что она ни в чем не виновата, ведь папа и сам мне сто раз говорил, что ни один человек не несет до такой степени ответственности за жизнь другого, но я, по малолетству, не находила нужных слов, да и кто бы стал относиться всерьез к словам ребенка?
А родственников у нас всегда было слишком много, и они охотно принимали участие в нашей с мамой жизни.
Папины родственники всячески поносили маму за то, что она ушла от папы и он умер от тоски. Поэтому они забрали все папины деньги, книги и всякое такое – чтобы не досталось врагу, то есть маме. Меня как наследника они в расчет не брали – я ведь была маминым отродьем.
Мамины же родственники не уставали поносить мерзавца и изменщика – моего папу и стервятников – папиных родственников, оставивших нас с мамой «нищими». Но меня они тоже не любили – правильно, потому что я была папиным отродьем.
С мамой им было не очень интересно – стоило десять минут поговорить о папе, как у нее слезы закипали в глазах, поэтому они взялись за меня.
А меня, несомненно, следовало исправлять, «чтобы я не кончила, как мой отец». Только ранняя смерть, по мнению маминых родственников, спасла папу от тюрьмы, мне же эту тюрьму пророчили по любому поводу – от немытой ложки до неуместной улыбки, что меня удивляло безмерно. Ну я не была смирным ребенком, но ведь с ножом по улицам не бегала, да и, как вы уже знаете, не умела открыть даже чужого замка.
Поначалу я относилась к этим «исправлениям» с полным доверием. Просто потому, что до сих пор взрослые не давали мне повода подвергать сомнению их слова. Более того, я не относилась к взрослым как к людям по большому счету. То есть часто говорят, что вот родители не относятся к детям как к личностям, но, такое дело, дети временами платят им тем же. Для меня люди – это были ровесники, другие дети, а взрослые – это была такая опекающая, божественная сила: они знали ответы на все вопросы, умели добывать и готовить еду, могли защитить, могли наказать. Поэтому, если мне говорили «Не сутулься, не скалься, не шуми, помолчи, сядь ровно», я, не задумываясь, садилась ровно, прятала улыбку или замолкала. Но тут, среди маминых родных, это не помогало – я все равно оставалась ужасным ребенком и зверенышем, что бы ни делала.
Все эти придирки не вызывали у меня агрессии, только недоумение, пока я не поняла, что это, собственно, придирки. Так бы я и металась среди десятка взрослых, шпыняющих меня, если бы не страсть к печатному слову. Диккенс, старина Диккенс поднял мне веки – я перечитывала «Оливера Твиста» и, добравшись до главы, где мальчик попадает к гробовщику, вдруг ясно поняла, что происходит.
Я поняла, что меня бранят и наказывают не для того, чтобы научить чему-то, а для того, чтобы бранить и наказывать. Это было неприятным открытием, поскольку до сих пор ни с чем подобным я не сталкивалась.
Вы спросите, почему мама или дед не вступались за меня?
Дед мой был простым человеком, не глупым, а простым, он никогда бы не позволил бить меня или даже отшлепать, а то, что ребенку делают замечания, пусть и постоянно, он считал нормальным.
А мама и сама думала, что папа меня воспитывал неправильно и я слишком на него похожа, поэтому только и говорила: «Да-да, слушайся старших». Нет, мама очухалась и вступилась-таки за меня, но это произошло гораздо позже.
Причиной этому послужил один нелепый случай. Как-то раз мы всем классом должны были отправиться в театр, я прибежала из школы домой переодеться и оставить портфель и попалась прямо в лапы одной из своих теток.
Я очень торопилась, поэтому, поздоровавшись с ней без должного уважения, прошла к себе в комнату. Тетка устремилась за мной, как терьер, почуявший барсука.
– Глория, – с ходу начала она дребезжащим от раздражения голосом, – ты ведешь себя недопустимо! Когда только ты научишься быть вежливой?
– Простите, тетя, я очень спешу, – я влезла в брюки, застегнула мастерку (так мы называли спортивные курточки), – мы идем в театр, через полчаса мне надо в школу вернуться…
– В театр? В таком виде? И смотри в глаза, когда разговариваешь со взрослыми! А в комнате у тебя что за бардак?
Это была ее обычная практика – рассыпать обвинения щедрой рукой, не особенно задумываясь. Уж один камень из десятка наверняка попадет в цель. Я знала это, но на сей раз действительно торопилась и, утратив бдительность, хмыкнула, имея в виду последнее замечание.
В комнате моей был солдатский порядок, она была просто стерильной, все ценные вещи – книги и плюшевая собака, которую подарил мне папа, были надежно упрятаны в диваньи недра. Я научилась не подставляться.
– Ты еще и смеешься надо мной! – накручивала себя тетка. – Так вот, пока не уберешь, никуда не пойдешь.
– Хорошо, тетя, – вздохнула я, – а что убирать-то?
Тетка огляделась. Диван аккуратнейшим образом застелен пледом, пол сияет чистотой, учебники на столе сложены стопочкой. Разозлившись еще больше, она в сердцах смела книжки со стола и, каркнув:
– Вот что! – вышла.
Пожав плечами, я собрала учебники и, выждав минутку, устремилась на волю. Но тетка не собиралась так легко сдаваться, у нее в запасе был еще один ход.
Она стояла, загораживая входную дверь, и, увидев меня, снова завелась:
– Посмотри на себя, как ты выглядишь! Девочка должна быть в платье, а ты нарядилась в эти обноски, как пацан! И косы, посмотри только на свои косы, они совсем растрепались! Нет, так ты никуда не пойдешь!
Я оценила расстояние до двери и поняла, что мимо тетки мне не проскочить, да и оттолкнуть ее вряд ли получится (да, я и такими методами не брезговала).
– Тетя, – обреченно сказала я, – переодеться, а тем более переплести косички я точно не успею. Пустите меня, пожалуйста, а то меня там все ждут…
Теткины глаза блеснули злобным торжеством, и я поняла, что она придумала какую-то особенную пакость.
– Ну раз ты не можешь следить за своими волосами, мы их обрежем, – жмурясь от удовольствия, сказала она. – Обрежем под олимпийку. Будешь знать!
Тетка, крикнув бабушке, что мы идем в парикмахерскую, больно ухватила меня за плечо и повлекла за собой.
Я шла за ней, не поднимая глаз, чтобы не выдать радость, охватившую меня. Черт с ним, с театром! Косы, ненавистные косы будут сострижены, и не самовольно, а потому что мне так сказали! О да, не бросайте меня в терновый куст!
Всю дорогу до парикмахерской я плелась, повесив нос, а тетка рассказывала мне, каким уродом я буду и как надо мной станут смеяться другие дети – и все потому, что я неряха.
И я хочу внести некоторую ясность в этот момент.
Возможно, вы решите, что я преувеличиваю или что делаю из мухи слона, но, видите ли, жизнь ребенка на самом деле довольно легко превратить в ад, и для этого вовсе не обязательно быть дьяволом.
Моя тетка была самой обычной теткой, и если бы кто-нибудь сказал ей, что она ведет себя глупо и жестоко по отношению к чужому, собственно говоря, ребенку, она бы очень обиделась. Жестокость, по мнению многих, повторюсь, – это побои, а сделать ребенку замечание, да что там, сотню замечаний – это ведь для его же пользы. Дети должны слушаться – как же иначе? Хороший ребенок – послушный ребенок. И воспитывать ребенка – святая обязанность каждого, кто может его поймать.
А меня с удовольствием воспитывала вся родня – если успевали поймать, разумеется, а поймать меня было нелегко. Помня о судьбе гадкого утенка (а я была гадким утенком – ни на кого не похожей в маминой семье птицей), я не стала дожидаться, пока меня заклюют или выгонят, – сама покинула территорию. Я старалась бывать дома только по необходимости – спать и делать уроки, благо, мне было куда сбежать, у меня была конюшня, там я и торчала с утра до вечера.
Я стала беглецом, поскольку бегство оказалось самым эффективным способом защиты, любой открытый конфликт разрешался не в мою пользу, если я возражала им, это называли хамством, если молчала – неуважением или тупостью, а делать то, что говорят, было бесполезно – никто и никогда не был доволен результатом, да мне и не позволяли ничего делать. Если я бралась мыть полы, мне велели идти делать уроки, посуду мыть было нельзя, потому что разобью, чистить картошку нельзя, потому что порежусь, когда же я оставляла попытки помочь по дому и шла-таки делать уроки, меня называли бездельницей.
Не знаю, что стало бы со мной, если бы меня так затюкивали от рождения, возможно, я выросла бы унылым злыднем, но мне повезло: боги моего детства были дружелюбными и спокойными, и я привыкла относиться к миру так же, как они.
Моя прежняя жизнь была совсем иной – целых восемь лет меня любили, защищали и понимали, у меня успел накопиться целый мешок счастья за это время, и я никогда не сомневалась в себе, что и помогало мне стать наблюдателем, а не жертвой всего этого воспитательного процесса.
Но вернемся к истории со стрижкой.
В маленькой паршивой парикмахерской стоял ненатурально-жизнеутверждающий запах «Шипра» и очередь. Стульев не было, детвора и взрослые отирались у стен в коридоре, наблюдая сквозь приоткрытую дверь, как распаренная, потная парикмахерша остервенело набрасывается на очередного обездвиженного грязноватой простыней беднягу.
Мы тоже встали у стеночки, тетя придерживала меня за шиворот, пресекая возможный побег, а я, замирая от предвкушения скорой свободы, жадно наблюдала за взблескивающими, как молнии, ножницами.
И вот когда от вожделенного кресла меня отделял только один толстощекий хмурый мальчишка, в парикмахерскую ворвалась моя мама.
Мама запыхалась, она бежала спасать – нет, не меня, мои драгоценные косы. Оглядевшись и заметив нас, она эринией кинулась к тетке и возмущенно зашипела:
– Света, ты что же делаешь? Как ты могла, не спросив меня?
Тетушка растерянно заморгала, ей нечего было ответить, и мама переключилась на меня:
– А ты, ты почему пошла, как овца на бойню?
Я, с тоской взглянув на толстощекого счастливца, которого уже кутали в простыню, вздохнула и невоспитанно ответила вопросом на вопрос:
– Мама, а если бы я не пошла, меня ругали бы за то, что не слушаюсь?
– Вот, всегда она прекословит! – встрепенулась тетка, потянув меня за шиворот, словно собиралась поднять и показать маме, как проворовавшегося щенка, но мама вдруг сделала защищающий жест, и тетка отпустила меня.
– Пойдем домой, Глория. Пойдем, детка. – Мама взяла меня за руку, и мы пошли к выходу. Мама была небольшого роста, но из-за красоты и хорошей осанки казалась высокой и величественной – люди вжались в стену, как всегда уступая ей дорогу.
Мы шли молча, мама выглядела усталой и задумчивой.
У самого парадного она неожиданно присела, обняла меня и сказала:
– Прости меня, дитеныш мой, – и поцеловала куда-то в ухо.
С этих самых пор мама мягко, но непреклонно, как только она умела, отвадила от дома всех воспитателей и плакальщиков и стала почти прежней – нет, пока не такой веселой, но такой же доброжелательной, здравомыслящей и насмешливой, как прежде, красавицей-мамой.
Казалось, что она очнулась от долгого страшного сна и теперь не собирается давать в обиду ни меня, ни себя. Никому. Ни живым, ни призракам.
Три года спустя после смерти отца мама вышла замуж.
Ее новый муж тоже был хирургом, но больше ничем не напоминал папу. Невысокий, неяркий, тихий насмешник, серый кардинал – он взял маму измором. Ухаживал за ней, несмотря на то что мама гнала от себя всех, объявил очереди ее поклонников: «За мной не занимать» – и добился-таки своего.
И я была очень рада тому, что мама теперь счастлива.
Так вышло, что я никогда не относилась к ней как другие дети к своим мамам – не особенно нуждалась в ее обществе, не искала покровительства. Она была просто еще одним человеком, которого так же, как меня, любил мой папа. Но она мне нравилась, я любила ее, и мне было приятно знать, что мы с ней союзники.
Мама же всегда хотела видеть меня другой, не такой, как я была, но у нее хватило ума не неволить меня, не мешать заниматься тем, что мне по-настоящему нравилось, даже если это не нравилось ей. Единственное, что она заставила меня сделать, – это окончить школу, а школу… ох, как же я ненавидела школу!

Глава 4

Школа была наказанием или, лучше сказать, налогом на мою другую, настоящую жизнь. Мама требовала от меня только одного – чтобы я хорошо училась. Я хорошо училась, и меня оставляли в покое, отпускали к моим лошадям и книгам. В самой школе от меня тоже все отстали – со второго класса нашлось мое место в системе, на меня навесили ярлычок «девочка из спортивной школы», а дети из спортивной школы – это особая каста, каста неприкасаемых, можно сказать, к ним никто не лезет – ни одноклассники, ни учителя. У спортивных детей все время тренировки, соревнования, сборы, их не привлекают к общественной работе и, если они плохо учатся, «натягивают» им тройки.
Своим одноклассникам я только вежливо улыбалась, давала списывать, если просили, или давала в морду, если пытались обидеть, но в общем они были совсем неплохими ребятами, просто мне казались какими-то скучными, плоскими, что ли? Словно картонные фигуры.
Впрочем, возможно, не такими уж скучными они были, просто у меня на самом деле не хватало времени узнать их поближе. Возня с лошадьми и занятия спортом пожирали его, мое время, практически полностью, а еще был город, город, который манил меня, как Тихий океан какого-нибудь Колумба, ведь мы с мамой приехали из крошечной деревушки, всего населения которой едва ли достало бы, чтобы заселить наш теперешний дом – панельную девятиэтажку.
Конечно, папа возил нас в Киев, мы были в разных курортных городах за границей, а мама так и вовсе была до замужества городской девушкой, но я-то, я видела трамвай только из окна автомобиля, а теперь могла кататься на этих самых трамваях. Да еще и одна!
Город ошеломил меня шумом, визгом, лязгом, огромными домами, автомобилями, раскаленным асфальтом и немыслимым количеством равнодушных, хищных и шустрых, как куницы, людей.

Жизнь в городе была похожа на веселую игру – я чувствовала себя лососем, выруливающим против течения, ввинчиваясь в плотный, стремительный поток вечно спешащих куда-то горожан, покойно шевеля плавниками в тихих заводях городских парков, выныривая из водоворотов толпы в городском транспорте.
Это был иной мир, не такой, как тот, потерянный, но он не раздражал, он будоражил, хотелось пройти его насквозь, как лес, хотелось узнать о нем – все.
Я двигалась, как смерч, спиралью, все дальше и дальше от дома. Иногда я удирала с уроков, чтобы проехать первым попавшимся трамваем далеко-далеко, до неведомых земель, где львы, сойти там и блуждать, запоминая хитросплетения и имена неизвестных улиц.
Я облазала все окрестные стройки, сады и помойки. Я пыталась пробраться в порт, но дядька, серый от усталости и копоти, вытащил меня оттуда за уши.
Я забиралась на крыши и в подвалы, шаталась по площадям и рынкам, и, если бы моя мама только знала, как далеко я ухожу от дома, ее бы хватил удар.
Я странствовала в одиночестве, так как никто не мог разделить со мной эту жадную жажду первопроходца. Для них, тех людей, которых я знала здесь, город был обыденной средой обитания, а для меня он стал волшебным аттракционом, неустанно радующим открытиями новым светом.
Кстати, одним из неприятных открытий было то, что в городе не обойтись без денег. До сих пор деньги меня не интересовали – они, видите ли, не нужны для того, чтобы лазать по деревьям, или купаться в пруду, или ездить на колхозных лошадях. Но город был полон соблазнов, обычных детских соблазнов – мороженое, кинематограф, карусели, речные трамвайчики, ну и книги.
Книги мне были необходимы. Теперь-то я знала не понаслышке о том, как велик мир, но мне хотелось знать больше – о неведомых странах, неведомых птицах, о звездах и гадах морских. Конечно, дед рассказывал мне сотни историй – он не умел, как папа, сочинять смешные сказки, зато он многое видел, мой дедушка. Но мне было мало, да и у нас не так часто выпадал случай поболтать спокойно.
Кроме того, это был всего лишь один голос, а книги – это сотни голосов, и я привыкла с детства слышать этот хор.
В школьной библиотеке книги кончились очень быстро. Потом они кончились в детской городской – даже в читальном зале, который я терпеть не могла (любила таскать книжки с собой и читать где-нибудь на воле). И я задумалась: где же их взять, книги-то?
Ну, понятно, что вы сейчас удивились и задались вопросом – как где? В магазине, разумеется. Только вот любой советский ребенок знал: в магазинах можно было найти труды Брежнева, но никак не Дюма-отца. Нет, их издавали – Дюма, Буссенара, Диккенса, Гюго, и большие энциклопедии птиц и животных с прекрасными гравюрами, и мифы древних времен и народов, но все эти чудесные книги волшебным образом оказывались у людей, минуя обычные магазины. Для многих они были просто знаком причастности к «хорошей жизни», как хрусталь и ковры, за ними охотились и где-то их доставали, а вот где – я пока не знала.
И тут одноклассник напел мне про клуб филателистов-нумизматов, которые собираются по выходным, – мол, там, в этом клубе, есть специальные дядьки-спекулянты, которые приторговывают и книгами тоже.
Слово «спекулянт» вызывало некоторый трепет – как «флибустьер» или «корсар».
Иметь дело со спекулянтами мне еще не доводилось, но я знала: жизнь их полна опасностей, у них есть все, но очень дорого, так что пришла пора серьезно озаботиться добычей денег.
Просить у родителей мне и в голову не пришло – наша с мамой внезапная нищета была излюбленной семейной темой, так что сами понимаете.
Мне выдавали двадцать копеек в день на школьный обед, я находила этим деньгам лучшее применение – мороженое и кинематограф, так что сами понимаете.
Надо было искать источник дохода.
Я провела тщательный опрос среди сверстников – все-таки они были аборигенами, – но без толку – большинство детишек клянчили деньги у родителей или тырили у них же мелочь по карманам – но ни один из этих путей мне не был близок.
Тогда я спросила у Геши (мы вдвоем чистили Напалма прямо в деннике – из-за дурного нрава выводить жеребца на развязки было себе дороже):
– Геша, а где ребенок в городе может заработать денег?
– Нигде, – пожал плечами Геша, – дети не работают. А тебе зачем деньги?
– Как – зачем? – неосторожно фыркнула я, и Напалм заплясал, зафыркал мне в ответ, закосил глазом. – Тихо, тихо, ты, болячка. – Я ласково огладила мерзавцу морду.
– Смотри, осторожно – ужалит, пальцев лишит, – предостерегающе глянул Геша и повторил: – Так зачем тебе деньги, мал&#225;я?
– Во-первых – ма-ароженое, во-вторых – пи-ироженое, – закатила я глаза, – а в-третьих – книжки, шо неясно?
– Да все ясно. – Геша снова дернул плечом (эту дурную привычку, как ни странно, он подхватил от меня). – Ну, пускай потихоньку и отваливай.
– Шика-шика-шика… – Я подышала напоследок Напалму в нос, отпустила недоуздок и выскользнула из денника.
Я слышала утробный хохоток Напалма и дружелюбное Гешино «Прими… прррими, ебанаврот…». Наверное, коварная тварь сразу же попыталась прижать Гешу задом, но не из таковских был Геша. Он вышел из денника и закрыл дверь.
– Пошли покурим. Копыта потом, надоел. – Геша сплюнул.
Мы уселись во дворе на кучу бревен у стены. Никто из нас, разумеется, не курил; я – потому что маленькая, Геша – потому что запах табака не нравился лошадям и женщинам. Просто мы так говорили – «перекур», значит «отдых».
– Так зачем тебе книжки эти? – продолжил разговор Геша. – Я че-то не пойму, в школах библиотеки позакрывали, или как?
– Нет. Просто мне нужны свои собственные книжки.
– А. Ну, ладно.
Если честно, для Геши слова «читать» и «бездельничать» были синонимами, но к чужим слабостям он относился с уважением. Геша задумчиво поскреб затылок, почесал нос, похлопал себя рукой по колену и наконец сказал:
– Ну, я не знаю, мал&#225;я… Взять тебя на должность младшего помощника старшего конюха… то есть – меня. Оклад тебе будет десять рублей… для начала. – Он полез в карман, достал горсть мятых купюр, отложил несколько, разгладил, остальные снова сунул в карман. – Вот, владей.
– Геш, а разве так можно? – удивленно спросила я, спрятала руки за спину и даже отодвинулась подальше от денег.
– Начальства слушайся. На, сказал. – Геша настойчиво протянул мне деньги и, внезапно вспомнив, что он взрослый, строго добавил: – Все сразу не трать, следующая получка у тебя не скоро будет…
Следующая зарплата у меня была в целых сорок рублей. К нашей конюшне приписали «мертвую душу» – в то время люди не имели права не работать, но некоторые покупали себе запись в трудовой книжке и просто числились где-то, вот и у нас появился новый мифический конюх на полставки, за него-то я и стала работать.
На конюшне меня дразнили «полконюха» – не только из-за половины зарплаты, а еще и за малый рост и возраст, а было мне тогда девять лет.
Так я сделалась довольно обеспеченным по тем временам ребенком, но те первые десять рублей и первое дальнее путешествие «по книги» я помню.

Глава 5

Я проснулась ранним утром, но не отправилась, как обычно, на пробежку, а, сунув в карман деньги и зажав в кулаке бумажку с адресом, пошла сначала по проспекту, потом через дворы, дальше через маленький шумный рыночек, мимо кинотеатра «Зоря» к остановке трамвая, который и должен был отвезти меня на другой конец города, в тот самый клуб филателистов.
К городским трамваям я относилась с безграничной любовью и доверием. В глубине души я не сомневалась, что именно они, трамваи, и были первыми, самыми древними городскими жителями – как динозавры на Земле. Они и напоминали динозавров – длинные, неуклюжие, грохочущие, неспешно следующие по вечно неизменному маршруту.
Я села в полупустой трамвай и приникла к окну. Остановок через шесть места пошли совсем незнакомые, и я подивилась в очередной раз этой волшебной способности города раздвигать свои границы. Ведь вот казалось, что я была уже везде и знаю его вдоль и поперек, но каких-то пятнадцать минут – и я снова как в открытом космосе, вернее, в неоткрытом, и даже пальцы холодеют при мысли, что из такого-то далека как же я вернусь домой, а трамвай уносил меня все дальше, громыхая, истерично повизгивая звонками на перекрестках. На остановках все входили люди, ко мне подсел бородатый дядька, достал книгу из портфеля и улыбнулся ей – ну знаете, той легкой улыбкой, которой приветствуют очень хорошую, любимую книгу.
Дядька стал читать, а я, заметив эту его улыбку, не удержалась и тоже заглянула, и тотчас же мой любопытный нос ожгло жарким пустынным ветром, и я провалилась, залипла, попалась…

Солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением. 
Та кавалерийская ала, что перерезала прокуратору путь около полудня, рысью вышла к Хевровским воротам города. Путь для нее уже был приготовлен. 
Пехотинцы каппадокийской когорты отдавили встороны скопища людей, мулов и верблюдов, и ала, рыся и поднимая до неба белые столбы пыли, вышла на перекресток, где сходились две дороги: южная, ведущая в Вифлеем, и северо-западная – в Яффу. Ала понеслась по северо-западной дороге… 

Я чуть не завопила возмущенно, когда дядька захлопнул книгу и встал.
Оказалось, что мы приехали на конечную остановку (она-то, по счастью, и была мне нужна). Я вышла за дядькой и, набравшись смелости, тронула его за рукав. Дядька удивленно обернулся, и я, боясь, что вот он сейчас уйдет, а я так никогда и не узнаю, скороговоркой выпалила:
– Извините за беспокойство, скажите, пожалуйста, как называется та книга, что вы сейчас читали?
– Пожалуйста, – с насмешливой любезностью сказал он, – «Мастер и Маргарита» Михаила Афанасьевича Булгакова.
– Спасибо, – выдохнула я, а он кивнул и ушел, все так же улыбаясь в бороду.
Я отправилась на поиски пресловутого книжного заповедника, про себя повторяя, чтобы не забыть: «Булгаков, «Мастер и Маргарита», Булгаков. Михаил. Афанасьевич».
До этого момента я шла даже не на охоту – так, на разведку, теперь же я точно знала, какая книга мне нужна, да что там нужна – необходима.
Поплутав некоторое время по тихим зеленым улочкам с запущенными пятиэтажками, я выбралась наконец к искомой аллейке, прошла сквозь строй гипсовых пионеров и уперлась в круглое строение без окон и крыши. Летний кинотеатр? Маленький стадион? Черт его знает.
Я двигалась вдоль белой слепой стены, бездумно трогая пальцами теплую облупившуюся штукатурку, и наткнулась на вход – огромные ворота. Их, вероятно, перекрашивали много раз прямо поверху, краска облезала, сворачивалась спиральками, обнажая предыдущий слой, поэтому они были пятнистыми, сине-зелено-охристыми.
По доброй советской традиции ворота были намертво заколочены, внутрь вела маленькая калитка сбоку, она была открыта, рядом стоял человек в парусиновой кепке и продавал билеты.
Билет стоил рубль – целое состояние, но делать было нечего, иначе пробраться в эту цитадель не представлялось возможным – высокая, сплошная, гладкая стена. Я заплатила и вошла.
Я сделала шаг, и меня ослепило солнце. Солнце отражалось от белой вогнутой стены (все-таки кинотеатр, подумала я), плясало на высоких, истертых ступенях-сиденьях этого странного амфитеатра, гуляло по чахлой травке в центре (или стадион?).
Людей было довольно много, кто-то задумчиво бродил, кто-то сидел на ступенях у раскинутых тряпиц, на которых лежали альбомы с марками, кляссеры с монетами, значки и – ура! – книги.
Я и сама побродила, примериваясь, прислушиваясь, прицениваясь, трогая робко корешки книг, но пока не смея взять и раскрыть. Они все были здесь, мои старые друзья – Дюма и Даррелл, Шекспир и Мэлори. Все.
– Ищете что-нибудь, барышня? – неожиданно спросил очкастый красноносый дядька, похожий на помесь грача и ящерицы.
Я вдруг испугалась, что забыла название книги, но губы послушно произнесли:
– «Мастер и Маргарита» Михал Афанасьича Булгакова…
– «Мастера» у меня нет, – огорченно сказал красноносый. – А вам, милая моя, не рано ли читать такие книги?
– Как это – рано? – удивилась я. Много чего мне было «рано» по словам взрослых – гулять одной, готовить борщ, ездить верхом и дерзить старшим, но читала я всегда что хотела, и никого это не беспокоило.
– Это очень сложная книга, а вы ведь еще ребенок и многого не поймете…
– Ну, потом пойму. – Я легкомысленно пожала плечами. – Знаете, мой папа часто мне говорил вещи, которых я не понимала, потому что была маленькой. А теперь они иногда так всплывают, знаете, – бац! – и все понятно. Иногда это бывает очень кстати. – Я улыбнулась и собиралась уйти, ведь у него не было нужной книги, но дядька задержал меня.
– Погодите. Может быть, вы и правы. – Он обернулся к своему соседу и попросил: – Серега, присмотри за моей барахолкой, я сейчас. – А потом снова мне: – Пойдемте, я отведу вас. Она почти наверное есть у моего приятеля.
Мы поднялись вверх на несколько ступеней, и мой провожатый подошел к маленькому пыхтящему человечку, вытирающему пот со лба большим клетчатым платком.
– Аарон Моисеевич, дорогой, я привел вам покупателя! – прокричал мой дядька почему-то ярмарочным, придурочным голосом.
Аарон Моисеевич открыл личико и оказался типичным евреем из анекдота – печальноглазым, свирепоносым, с густыми, подвижными бровями.
– Чем могу помочь, дорогая?
Но вот те раз, он совсем не картавил, ну ничуточки. Говор был ровным, а голос – густым, глубоким и звучным, словно он украл его у какого-то русоволосого гиганта.
– «Мастер и Маргарита» Михал Афанасьича Булгакова…
Брови Аарона Моисеевича с некоторым сомнением поползли вверх, но мой красноносый, проникшийся ко мне почему-то добрыми чувствами, поспешил заверить его:
– Согласен, барышня молода, но, видимо, знает толк в литературе.
Аарон Моисеевич вернул брови на место и, порывшись в чемоданчике, стоявшем рядом, извлек толстенный том.
– Здесь «Мастер» и «Театральный роман», и еще рассказы, – пророкотал он, – десять рублей.
«Десять рублей!» – меня поразила молния. Столько у меня не было – ведь рубль я отдала за вход. Чуда не произошло.
– Простите, наверное, в другой раз. – Я обреченно покачала головой и повернулась, чтобы уйти, но красноносый снова остановил меня.
– И много не хватает? – участливо спросил он.
– Рубль за вход…
– И неужели же вы, жадный иудей, не уступите ребенку рубль? – опять проорал мой дядька петрушечьим голосом.
– Как же можно при такой тяге к знаниям? И ви могли это за меня подумать? – кривляясь, взвизгнул в ответ Аарон Моисеевич, и они оба расхохотались, глядя на мое ошарашенное лицо.
В моей душе вспыхнула безумная надежда.
– Правда?
– Конечно, деточка, – снисходительно улыбаясь, ответил Аарон Моисеевич, – тут вам не магазин. Держите.
Зажимая драгоценную книгу под мышкой, я выскребла деньги из кармана и вручила их моему доброму гению. Я даже нашла в себе силы не порскнуть сразу оттуда прочь, унося добычу домой, а чинно посидеть и поболтать с любопытными и любопытствующими Аароном Моисеевичем и Андреем Викторовичем (так звали красноносого, впрочем, он предпочитал откликаться на совершенно кошачью кличку Шкарик – производное от фамилии Шкаринцев. Даже я так звала его впоследствии).
Мы сидели на каменной ступени и слушали треп Шкарика – Аарон Моисеевич так же, как я, был не из болтливых.
Шкарик читал сопромат в институте машиностроения, собирал монеты, пил, и от него ушла жена. Здесь он знал всех, показывал мне торговцев книгами, удивлялся, что я не интересуюсь марками и значками, как другие дети.
Я слушала его, перебирая свободной рукой книги в чемодане. Некоторые из них были мне незнакомы, я показывала их Аарону Моисеевичу, он кивал, я доставала книгу и быстро пролистывала. Да, похоже, придется ограбить банк – даже в этом небольшеньком чемоданчике было с десяток книг, которыми мне не терпелось завладеть, и где, скажите, взять столько денег?
Аарон Моисеевич оказался на редкость наблюдательным человеком и неожиданно ответил на мои мысли:
– Мы спекулянты, деточка. Книги можно выменивать, можно искать в «букинистах» – там гораздо дешевле.
Не прерывая болтовни Шкарика, мы стали тихо беседовать. Аарон Моисеевич, припоминая, писал на листке из блокнота адреса магазинчиков, торгующих подержанными книгами, рассказывал, как куда добраться.
Это было очень полезно и интересно, только вот выкупленный из чемоданчика Булгаков жег мне руки, так что я решилась распрощаться со своими новыми приятелями и помчалась домой.
Я читала в трамвае, читала на ходу и дома читала всю ночь, под одеялом, с фонариком, как все приличные люди, за что следующим утром на тренировке и была жестоко наказана – я уснула прямо верхом, на галопе (у моей кобылы был такой плавный галоп – словно качаешься на волнах, – вот меня и потянуло в сон), и свалилась мешком в мягкий песок манежа, и умудрилась как-то сломать ключицу.
Дома был страшный скандал («Она себе шею свернет!»), в школу я не ходила две недели (и это было хорошо), но из конюшни Геша меня тоже выпинал (и это было плохо).
Впервые за долгое время мне совершенно – со-вер-шен-но! – нечего было делать, и, хотя денег у меня тоже не было, я стала рыскать по городу в поисках магазинчиков из списка Аарона Моисеевича, в поисках новых сокровищ.
А Булгаков определенно был сокровищем. Он покорил меня, ошеломил и ослепил своим сиянием, как король-солнце. В пустой моей голове, словно в высушенной тыквочке-погремушке, камешками перекатывались слова «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».
До сих пор я и не думала, что написанная история – это не только собственно история, смысл, но и ритм, золотая сеть образов и слов, в которую правильный рассказчик улавливает сердца простодушных.
Даже сломанной ключицы было не жаль за такое дело.
Маленькие полуподвальные лавочки в подворотнях, букинистические отделы в больших магазинах и книжные развалы на колхозных рынках (и такие были) стали моими золотыми приисками. И среди меня началась золотая лихорадка, да, сам поиск завораживал меня, а не только результат, это была настоящая охота, и я чувствовала себя ловчей птицей, с которой сняли клобучок, – быстрой, хищной, зоркой птицей.
За неделю я перезнакомилась почти со всеми завсегдатаями моей новой площадки для игр, а их было немало, таких же сумасшедших золотоискателей, не ленившихся каждый день с дозором обходить владенья свои.

Когда выросла новая ключица, я вернулась к своим обычным занятиям – конюшня, отбивка денников, тренировки, пробежки, школа, уроки, но теперь были еще прогулка по книжным лавочкам и почти каждое воскресенье – книжный клуб.
Жизнь неслась бешеной каруселью, я была весела и счастлива, как любой карусельный ездок, хотя не имела времени даже выспаться, каждую ночь мне снилась птица, высоко-высоко кружащая в небе, и это всегда был слишком короткий сон.
Что уж говорить о собаке (а речь шла о собаке, просто вы уже забыли).
Я никогда не просила у мамы собаку, собаки остались в моей прошлой жизни, которая канула, сгинула вместе с папой, а в этой им не было места. Буквально не было места, как я думала, ведь для того, чтобы привести собаку домой, нужна не только собака, но и дом.
А дома-то у меня и не было – была крыша над головой, но не убежище, если вы понимаете, о чем я.
Я не считала безопасным место, где жила, и никто из взрослых тоже не мог стать убежищем для меня.
И Геша, и дед, и даже мама были мне всего лишь друзьями, но не покровителями, не защитниками. И то, что никакие настоящие опасности мне не грозили, не имеет значения. У каждого ребенка должно быть убежище – что-то или кто-то, надежный приют, защищающий от всех напастей, реальных или воображаемых, это тоже не важно.
Конечно, какая-то несчастная псина, украденная с лодочной станции, никак и ни от кого не могла меня защитить, но от нее пахло домом, единственным домом, который у меня когда-либо был, а кроме того, собаки как-то по умолчанию считаются защитниками, поэтому я без раздумий приняла этот неожиданный подарок, этот сомнительный «дом», и сделала то, что сделал бы любой вернувшийся домой после долгого отсутствия – из тюрьмы, из странствий или с войны, – я свернулась калачиком у Ричарда под боком и мгновенно уснула – прямо на грязном песке.
Проснулась я через пару часов, но тоже сразу. Меня вытолкнула из сна ужасная, но трезвая мысль: что же я наделала? Беспечно уснула рядом с едва знакомым злобным псом, оставила его без присмотра, и он уж точно удрал и уже растерзал кого-то.
Я открыла глаза и резко села.
Голова Ричарда лежала у меня на коленях (мы спали как инь и ян), пес смотрел на меня ленивым полусонным взглядом, слегка постукивая по песку хвостом.
Солнце закатилось в реку и теперь плавало там, как мячик, оставленный тюленем. К вечеру заметно похолодало.
Надо было возвращаться.

Глава 6

Мы пришли домой почти затемно, и я, покормив собаку, бегом побежала на пустырь, к мальчишкам. Я чуть не забыла про червонец, который они мне проспорили, а это была непростительная оплошность. «Если уж врешь, то ври как следует», – говорил мой папа.
Было немного совестно из-за этих денег, но уж всяко лучше было их взять, чем объявить десятку человек, что их провели как младенцев.
«Ладно, – думала я на бегу, – куплю я эти паршивые джинсы, раз так».
Мальчишки сидели у костра, болтали и с хрустом грызли так называемую печеную картошку (картошка была скорее просто грязной, потому что испеченной она объявлялась, полежав в золе всего несколько минут).
– Привет, – сказала я.
Повисла внезапная тишина, ко мне обернулись все – большие, испуганные глаза, чумазые мордашки, озаряемые отблесками костра.
– А, здор&#243;во, – первым опомнился конечно же Котя. – А где зверюга эта?
– Дома. Завтра на конюшню отведу, – уже привычно ответила я, хотя было понятно, что никто, ничто и никогда не заставит меня расстаться с этой собакой.
– Да ты что? Дома? А мать чего сказала? А где он сидит? А он никого не укусил? – Все разом загалдели, и стало ясно, что и раньше они говорили обо мне.
Я поняла, что так просто не отделаться, присела у костра рядом с совсем маленьким восьмилетним Славочкой и стала отвечать всем по порядку:
– Сидит у меня в комнате, нет, никого не укусил, мать – нормально, она у меня – головастая тетка, зря скандалить не будет…
– Ну ты даешь, – выдохнул наконец Котя, – ну ты ваще… Мы там, на дереве, чуть не обоссались, а ты… Бля, пацаны, кто не видел – тот лопух. – Он обернулся к остальным и стал азартно рассказывать: – Мы, такие, на дереве, фонарь, бля, скрипит, псина эта цепуру рвет, такая – гр-р-р-р-р-р-р… г-р-р-р-р-рр, – он растопырил руки и оскалился, – а эта кнопка к нему, такая, ломится спа-а-акойненько, как танцует… Я тут думаю: ну все, бля, трындец, а эта, такая, подходит к псюре этой – и ниче, пацаны, мамой клянусь. Села псина и заткнулась… Скажи, Веталь? Или вот Славка-малой с нами ходил, скажи, да?
Маленький Славочка даже не кивнул – смотрел на меня с ужасом, распахнув свои синие глаза.
– Это было колдунство, да? – спросил он у меня тихо-тихо. – Ты колдунка?
«Ну вот, – подумала я, – опять двадцать пять…»
– Нет, Славочка, это не колдовство, – ответила я ласково (любила маленьких) и протянула руку, чтобы погладить мальчишку по голове, но он отшатнулся. Тогда я смирно сложила руки на коленях. – Никакое это не колдовство. Я просто не боюсь собак.
– И все? – недоверчиво спросил Славочка. – Не может быть!
– Все, – кивнула я. – Если ты собаку не боишься, то она тебя не тронет. Ну если ей хозяин не велел – тогда укусит или на землю повалит и встать не даст. А так, если собаку не обижать и не бояться, ничего она тебе не сделает.
– А как же ты их не боишься? Они вон какие страшные, – все выспрашивал малыш и сам смотрел как ничья собака – внимательно, настороженно.
– Не знаю. Я их люблю, вот и не боюсь.
– А-а-а, тогда понятно, – удовлетворенно кивнул Славочка. – Вон мамка моя как напьется – буянить начинает, так ее даже те здоровые мужики, что к нам ходят, опасаются. А я подойду к ней, скажу: «Не надо, мама, не шуми», так она ничего мне не делает, а только плачет. «Прости, – говорит, – кровиночка моя…» Это потому, что я ее люблю и совсем не боюсь.
– Точно, – сказала я и все-таки погладила Славочку по голове. – Ты молодец, Славка, не бойся ничего и дурью всякой про колдовство голову себе не забивай.
Славочкина мама была запойной. Месяц не пьет вроде, а потом как начнет, так все, гасите свет. Работала она у нас дворником, здоровенная, хмурая, скандальная баба, а как напьется – так и подраться не дура. И как у нее такой мальчонка, умненький да хорошенький, уродился?
Маму свою Славка любил и опекал, как будто из них двоих взрослым был он. Если кто говорил о ней плохо, Славка гневался, его синие глаза делались грозовыми, серыми, и он упрямо говорил: «Не надо, вы ничего не знаете… Она не плохая, просто слабая и несчастливая…»
Соседи да и участковый несколько раз пытались пристроить Славку в интернат, но он всегда убегал домой. «Ты чего бегаешь, Славка? Плохо тебе там, обижают?» – спрашивали его, а он отвечал: «Мне-то не плохо, а мамка без меня пропадет».
Ну, может, так оно и было.
Котя к Славке относился очень уважительно. Наверное, потому, что и сам так вырос – Котина мама была тихой пьяницей, в отличие от громогласной Славкиной, работала на двух работах, но если Славка был образцовым сыном плохой матери – учился на одни четверки и вообще, то Котя был двоечник и шантрапа и мать свою в грош не ставил.
Было смешно слушать, как крошечный Славочка строго отчитывает громилу Котю: «Ну че, трудно тебе было эту дурацкую алгебру выучить? Обратно фофана словил… Вон мамка твоя целыми днями на работе убивается… А что пьет – так не от хорошей жизни… А ты еще ей добавляешь…» А Котя, грозный Котя, вместо того чтобы навешать мелюзге по ушам, оправдывается: «Ладно, Славентий, проехали… Фигли толку мне учиться? Все равно сяду, как батя…» – «А ты не садись… Не садись! – горячился Славочка. – Ты выучись вон на автомеханика, у тебя ж талант… Автомеханики знаешь сколько загребают?» – «Хорош уже агитировать – не участковый… Ел?» – слезал с темы Котя. «Сам-то ел? – сердито спрашивал Славочка. – Айда ко мне, я вчера супу наварил…»
Такая вот была приблизительно компания.
– Глория! Глория, башли-то возьми…
– А? – очнулась я и увидела, что Котя протягивает мне три мятых трешки и рубль. Я неохотно взяла деньги и все же не выдержала: – Коть, мне, в общем, пятера нужна была, если честно… Ну, пусть мне будет шесть, а четыре вот, возьми…
– Ты че? – набычился Котя. – Я свое слово держу… Спорили на чирик – вот тебе чирик… И не чирикай. – Котя захохотал, довольный собственной шуткой.
– Ну и черт с тобой. – Я встала и хлопнула Славку по плечу: – Пойдем завтра в лягушатник мороженое есть? Я угощаю!
– Ты че? – с Котиной интонацией сказал Славка. – Выиграла, так и радуйся, мне твои деньги ни к чему…
– Ты че? – передразнила я его. – Выигрыш непременно отпраздновать надо, а то удачи не будет. Разве не знаешь?
Славка посмотрел на Котю, тот улыбнулся, кивнул. Славка тоже тогда разулыбался.
– Крем-брюле? С сиропом? – мечтательно спросил он.
– Ага. После уроков завтра зайди за мной, и пойдем. Ну, бывайте, пацаны, я за джинсами. – И я снова побежала, на этот раз к своей однокласснице Леночке.
Взлетев на четвертый этаж, я остановилась на минуту перевести дух и ткнула пальцем в звонок.
Дверь открыла Леночкина мама – темная башня крашеных, неживых, налакированных волос, застывшее кукольное личико, круглые, большие, чуть навыкате глаза, губы бантиком.
– Здравствуй, Глория. Ты к Елене? – сказала она, выражая недовольство только голосом. Она никогда не хмурилась и не улыбалась – берегла лицо, чтобы морщин не было.
– Да, Елена Антоновна. Здравствуйте. А еще Лена говорила, что джинсы продает, так я бы посмотрела, если можно.
– Конечно, можно. Проходи. – Голос Елены Антоновны смягчился. – Еленушка!
Из своей комнаты выплыла Лена – несбывшаяся мечта моей мамы. Всегда нарядная, аккуратная, в бантиках. Они с Еленой Антоновной были похожи, как две фарфоровые куклы одного завода, только Леночка – поменьше и светловолосая.
– Ну, чего тебе? – спросила она и поджала губы.
– Елена, не гримасничай! – одернула ее Елена Антоновна. – Глория хочет посмотреть вещи.
– И уроки еще, если ты в школе была, – добавила я.
– Ве-е-е-ещи? Ты? – вытаращила Леночка бледно-голубые глаза.
Леночка входила в тройку самых красивых девочек в классе и относилась ко мне со снисходительным презрением – за то, что я не интересовалась мальчиками и мне было безразлично, как я выгляжу. Нет, в школу я всегда приходила в выглаженном платьице с чистыми манжетами, с аккуратно заплетенными косичками. Но это была такая солдатская аккуратность – для чистоты, а не для форсу.
– Елена! Прекрати и покажи Глории вещи, если она хочет, – с нажимом произнесла Елена Антоновна, – а я подам чай.
– Хорошо, мама. Иди за мной. – Лена повернулась, как заводная кукла, и пошла к себе.
Я шла за ней и в который раз дивилась тому, что вот сейчас поздний вечер, они одни и не ждут гостей, а обе разодеты в неудобные нарядные платья, у Лены – пышные банты, а у ее мамы волосы уложены в прическу. И мне представилось, что и спят они при полном параде, в таких огромных кукольных коробках.
– Пожалуйста, садись. – Леночка плавным жестом указала на стул и вынула из портфеля дневник. – Вот домашнее задание, ты пока перепиши, а я все подготовлю.
Леночка стала раскладывать на своем диванчике новенькие темно-синие джинсы, спортивные костюмы, какие-то платьица-юбочки. Потом пришла ее мама и принесла чай в отвратительных золоченых чашках с аляповатыми пастушками.
– Ну вот. Выбирай, – сказала Леночка, они с мамой чинно уселись на стулья, как две разрумянившиеся гиены, и стали за мной наблюдать.
Затея с джинсами провалилась сразу – все они были мне велики на два размера. Я потрогала чудную, мягкую мастерку с замечательным капюшоном, но она была такого невозможно розового цвета…
– Еще есть красивые спортивные костюмы, – с надеждой предложила Елена Антоновна, но я посмотрела на нее дико – представила, как я в «красивом спортивном костюме» тащу тачку с навозом.
– Есть еще джинсовый комбинезон. Вранглеровский, – выдохнула Леночка, доставая комбинезон из шкафа.
Я послушно нарядилась, подвернула штанины и уставилась в зеркало. Конечно, и комбинезон был мне велик, я выглядывала из него, как котенок из мешка, но мне было просторно и удобно. Я присела, потом взмахнула ногой.
– Осторожно! – пискнула Леночка.
– Извините, – сказала я. – А сколько он стоит?
– Сто пятьдесят, и это совсем недорого.
– Столько у меня нету. – Я полезла из комбинезона на волю. – Но я спрошу у мамы…
– Мы не будем ждать, – строго предупредила меня Елена Антоновна. – Комбинезон хороший, фирменный, его быстро купят.
– Конечно. Я завтра Лене в школе скажу, хорошо? Эх, жаль, джинсов нет моего размера…
На этом мы распрощались, и я помчалась домой.
Ричард спал, обняв передними лапами мой старый свитер, и мое сердце от нежности снова приоткрыло на минуту свои устричные створки. Пес поднял голову, стукнул хвостом, но я сказала: «Спи, спи», закрыла дверь и пошла к маме.
– Ну как, узнала уроки? – Мама с отчимом, как обычно по вечерам, сидели на кухне и болтали.
– Да, мам. Там не сложно, я сейчас все быстро сделаю.
– Так поздно уже. Опять не выспишься, – сказала мама и сделала брови домиком.
На нее так приятно было смотреть после Елены Антоновны, на мою такую красивую, живую маму, нисколько не заботящуюся о морщинах, что я невольно улыбнулась.
– Не беспокойся, мам. – Я подсела за стол. – Мам, тут такое дело… Ленке папа снова кучу шмоток с Кубы привез… Ну и она их продает…
– Ты хочешь что-нибудь? – встрепенулась мама. – Блузочку красивую или платьице? Ой, давай купим, конечно же…
– Нет, мам, – с сожалением сказала я, – джинсы я хотела, только они все большие… Там еще комбинезон есть джинсовый, но он ужасно дорогой, у меня на него денег не хватает.
– Комбинезон? – Мама была явно огорчена. Ей так хотелось, чтобы я наряжалась, а я… Я носила ужасные серые штаны из магазина «Пионер», кеды и олимпийки.
– Ань, а давай купим ей комбинезон? – Отчим приобнял маму за плечи и прижал к себе. – Глядишь, может, втянется и потом еще чего захочет, а? Сперва – джинсы, потом – юбку, так и пойдет. Сколько денег надо, Гло?
– У меня есть рублей сто, надо еще пятьдесят…
– Сто рублей? Ну ты буржуй! – расхохотался отчим.
– Я копила… На одну вещь, – хмуро ответила я. Книги, книги и еще раз книги – вот что было этой «одной вещью». Я тратила на книги почти все, что зарабатывала.
– Так вот что, оставь свои сто рублей себе, а мы с мамой дадим тебе еще сто пятьдесят, на одежду. Родители мы или нет, в конце концов. Как, Аня? Ты не против?
– Спасибо тебе, Степочка, ты такой молодец! – Мама уронила голову отчиму на плечо. – И в самом деле, ходит как оборванка, и деньги эти еще… по колено в говне зарабатывает… Переутомляется… А у тебя, между прочим, родители есть… Ты приди, попроси… Нет… Гордыня сатанинская, вся в отца…
– Мама, не надо. Поссоримся. – Я устало взглянула на маму.
– Ну все, все, – сказал отчим, – мир, девочки. Я сейчас деньги принесу, а вы пока бутербродов сделайте. Эх, нажремся на ночь, – лихо добавил он и вышел.
Был он легкий, веселый человек, иногда ехидный, маму умел успокоить и развеселить, я его не больно-то любила, но очень уважала.
Мама помолчала, вздохнула и стала резать хлеб. Отчим, вернувшись, протянул мне три зелененьких бумажки.
– Вот, держи! И чтобы завтра же нам показалась в обнове!
Живого полтинника я и в руках-то не держала до сих пор. Жили мы совсем неплохо, мама зарабатывала немного, но отчим был хирургом, как и мой отец, а еще преподавал. Да дед – ветеран двух войн, коммунист и все такое, ему платили не только пенсию, а выдавали еще так называемый паек. Паек – это была всякая еда, которую в магазинах не купишь, зеленый горошек там, сгущенка или копченая колбаса.
Но мама, после «нормальной», как она говорила, жизни с моим папой, теперь часто повторяла, что мы нищие, поэтому я никогда ничего у нее не просила – ни денег на мороженое, ни игрушек, ни книг.
– Мама, это ужасно много, я не могу взять, – сказала я и положила деньги на стол.
– Хватит капризничать и марш делать уроки! – нахмурилась мама. – Дядя Степа сделал тебе подарок, а ты его обижаешь. Как только не стыдно, трудно «спасибо» из себя выдавить?
– Спасибо. – Я, опустив глаза, сгребла деньги со стола и, ни на кого не глядя, ушла к себе. Мне было ужасно стыдно.
Все вранье проклятое, вот так всегда, думала я, свернувшись у Ричарда под брюхом, один раз сбрехнешь ерунду какую-нибудь, а оно потом все тянется и тянется. Ну на фига мне эти джинсы? Родителей ограбила, а у них и так денег не завались…
Но слово – не воробей, топором не вырубишь.
«Раз уж так, я куплю еще и эту розовую мерзость, вот что. Пусть мать порадуется», – .уныло подумала я и пошла делать уроки.

Глава 7

Утром я зацепила Ричарда на ремень, и мы помчались в конюшню.
Идти было не так далеко, минут десять по набережной скорым шагом и с полчаса через парк – хорошая такая прогулка.
И конюшня, и крытый манеж были перестроены из старых складов и выглядели, признаться, не лучшим образом – две огромные нелепые каменные жабы, распластавшиеся посреди парка. Зато места хватало, и денники у нас были просторные, не в пример тесным стойлам, как в других школах, и двор широкий, прибранный, и сейчас по этому самому двору к нам с Ричардом неслись с лаем разномастные дворняжки.
Ричард не дрогнул, шерсть на загривке лежала гладко, только подобрался весь и слегка подергивал верхней губой.
Собаки окружили нас, но близко не подходили. Еще бы. Ричард был втрое больше любого из нападавших и выглядел сейчас сапсаном, случайно проснувшимся в курятнике.
Всех собак звали Звонками, их собирал по городу Геша – только кобельков, чтобы стая не разрасталась бесконтрольно. Все их ласкали и кормили, никто ни к чему не принуждал, но псы всегда предупреждали о появлении чужих.
Меня они знали, а вот Ричард вызвал переполох.
Из конюшни выбежал Геша – глянуть, что за шум, и псы немедленно потянулись к нему с ябедой. Я предвкушала, как сейчас буду хвастаться Ричардом, но Геша выглядел каким-то особенно встрепанным сегодня и только спросил, невнимательно огладив Ричарда по ушам:
– А это что за херня?
– Это не херня, – оскорбилась я, – это моя собака. – Но потом, присмотревшись к Геше, спросила: – Геш, что стряслось?
– А, былять… – Геша схватил себя за волосы и потянул, словно хотел вырвать клок. – Рукопись ногу сломала… Все на ушах, мал&#225;я…
– Как? – тихо спросила я. – Как так вышло, Гешечка?
– Хрен знает как, – Геша в отчаянии махнул рукой, – или качалась по соломе ночью и по стенке ногой шарахнула, или еще чего… Не знаю я, не было меня… Утром приехал, глядь – стоит вся потная, ногу заднюю бережет. Не, ну не выйти мне, сука, из этой конюшни… В прошлый раз два выходные взял – чисто по бабам отдохнуть, – так у Адика пузо разнесло, еле откачали, теперь эта, маму ее через налево, звезда в тумане… Ну что ты будешь делать, а?
– А что бы ты сделал, если бы тут был? – Я говорила все тише, мне хотелось успокоить Гешу, но я и сама чуть не плакала.
Двадцать лет назад перелом ноги у лошади был ей смертным приговором. Нет, ценных лошадей бывало, что и лечили, но уж никак не наших кривых, старых уродцев, выбраковку, спортивных ветеранов. Расход.
Кто их не знает, учебных лошадей, прокат? Разве что девочки, мечтающие заниматься верховой ездой. Девочек всегда больше, девочкам с детства вбивают в голову принцев на белых конях, но так как принцев обычно не до фига, девочки решают, что они сами станут принцессами, скачущими на фоне заката в поисках любимого. Лошади – это очень романтично. Тонконогие, трепетные, с развевающимися гривами.
Но не учебные лошади.
Говорят, что сейчас все еще хуже и с прокатными конями обращаются ужасно – не кормят, держат в сырых, холодных конюшнях, морят непосильной работой и продают на мясо, как только лошадь перестает приносить доход.
Но и наши ухоженные, вылизанные, кормленые, стоящие в чистой соломе, и только соломе – чтобы, не дай бог, не сохли и не трескались копыта, – были всего лишь старыми клячами, в большинстве своем.
Лечить перелом – дорого и долго, а лошадь становится практически бесполезной. И кто станет возиться со старой клячей, которой цена – копейка?
Я знала все это, ведь мне было уже одиннадцать, и еще я знала, что в жизни случается говно, которое нельзя разгрести, а можно только съесть – так говорил Геша, – но все равно не удержалась и спросила:
– А может, оставим ее, Геш? Вы&#769;ходим, че, бабло есть прокатное, потом пристроим куда-нибудь.
– Да я сам думал, мал&#225;я. – Геша присел и стал чесать Ричарда за ушами. Ричард только похрюкивал – не встречала я еще зверя, который тяпнул бы Гешу. – Токо уж больно перелом паршивый… И как она на растяжках висеть будет? Она ж запаленная, кашлять начнет, и кирдык… Шестнадцать ей, фигли, не девочка… Ну не знаю я! – Геша вскочил и опять замахал руками. – Доктор приедет – решим… Ты токо не надейся особо, дела наши хреновые…
Я кивнула, мы помолчали – а что тут скажешь?
– Ты одевайся давай… Мелюзга скоро придет, отзанимаешься с ними, а то Бабай по конюшне мечется, аж перила грызет со злости… Он же Рукопись хотел к Вакансии под парный трюк поставить, а теперь… Эх… – Геша вздохнул. – Давай я тебе кобылу твою пока заседлаю…
– Ладно, мне только собаку пристроить куда-нибудь…
– А чего пристраивать? – удивился Геша. – Кинь тут, пусть по двору с пацанами побегает.
– Как бы он пацанов твоих не поел, – ехидно ответила я, – с цепуры вчера сняла пса. Геш, он очень злой.
– Да ты что? Ты – злой? – Геша сделал Ричарду «чебурашку» – растянул уши в разные стороны и легонько потряс. Ричард, похоже, ничего не имел против. – Ну раз злой, так пусть в кабинете у меня посидит. Н&#225; вот. – Геша кинул мне ключи. – А в конюшню не ходи пока.
Я молчала, и он повторил, нахмурившись:
– Слыхала, че я сказал? Не ходи, я сам твою заседлаю. Ну не фига тебе там делать, все равно ничем не поможешь.
Я молча повернулась и пошла в Гешин «кабинет» – маленькую узкую каптерку с очень высоким потолком, под завязку забитую амуницией, железом, Гешиными шмотками, каким-то жизненно необходимым мусором.
В каптерке стояли маленькая электроплитка и обычная садовая скамейка с матрасом и одеялами – Геша практически жил здесь.
Расстелив для Ричарда старую попону, на которую тот с удовольствием улегся, я стала переодеваться. Мысли о Рукописи не покидали меня. Рукопись убьют, думала я, влезая в штаны и застегивая мастерку. Рукопись убьют.
Натягивая сапог, я тоскливо посмотрела на собственное колено: вот если бы я сломала ногу… меня бы не убили… Это же всего лишь перелом! Всего лишь перелом, ничего страшного, ее ведь можно вылечить, ну будет хромать…
Но хромые лошади никому не нужны.
Лошади – очень странные создания.
Большие, сильные, выносливые животные. Но в то же время – уязвимые и хрупкие.
Нет, убить лошадь не так уж просто, даже пристрелить проблема, надо знать – как. Но искалечить, сделать инвалидом – легче легкого.
Тот же запал – надо всего-то напоить разгоряченную лошадь, и готово дело, эмфизема легких (ну, не только от этого бывает, ту же Рукопись просто работали без отдыха и срока). Лошади не переносят сырости и сквозняков, они в пять раз чувствительнее к ядам, чем люди, и если для неумелого всадника лошадь – это травмы, то и для лошади неумелый всадник – это травмы: плечевая хромота, сорванная спина, рваные губы.
При всей своей мощи лошади пугливы, как птицы, они легко впадают в панику. Бегство – естественный способ самообороны для них, да и вообще, движение – это жизнь лошади, они плохо переносят вынужденную неподвижность, болеют. В этом-то и была беда Рукописи – даже если Бабай согласится тратить время и силы на никчемную уже лошадь, выдержит ли она? Лечить перелом долго, лошадь висит на специальных растяжках и почти не двигается, а с ее больными легкими…
Да, временами быть взрослой не так уж и весело. Если бы я была маленькой, я побежала бы к папе, стала просить за Рукопись или просто плакать, и он бы обязательно что-нибудь придумал. А если бы и не придумал – это была бы их забота, взрослых, все это несовершенство, несправедливость и жестокость жизни. Но теперь я сама стала взрослой, и это была моя забота. Я понимала, что лошадь – не собака, ее нельзя забрать домой и вылечить, даже выкупить ее нельзя, а если и можно – у меня нет на это денег.
Я ничего не могла сделать, и осознавать свое бессилие было ужасно.
Я тяжело вздохнула и встала – надо было идти работать.
– Ты посидишь тут, ничего? – спросила я у Ричарда, и пес шевельнул хвостом.
Он наелся, набегался и теперь был не прочь вздремнуть. Нормальная такая собачья жизнь. Не то что на цепи.
– Ну и ладно, хорошо хоть тебя не убили. – Я почесала псу переносицу, вышла и закрыла дверь.
Во дворе уже стоял Геша, держа в поводу мою кобылку, вокруг него столпились дети – группа малолеток, которых набрал Бабай, первый год.
Кобыла злобно фыркала и прижимала уши – ей не нравилось, что ее заседлали и взнуздали (лошадь была очень чуткой, и ездила я в основном без железа, да и это седло было для нее тяжеловато – вот точно Геша страшно волновался и все делал наперекосяк), ей не нравилось, что это сделала не я, без обычного длительного ритуала чистки, дачи взяток и ласковых песен, кроме того, в это время дня она должна была носиться в леваде, а не стоять под седлом – лошади страшные консерваторы и не любят, когда нарушается привычный распорядок.
– Ну-ну-ну, девочка, надо поработать, – запела я, огладила Зоськину шею, прикоснулась к бархатным ноздрям. – Работать, ничего не поделаешь.
Кобыла знала слово «работать», недовольно гукнула напоследок и стала прихватывать зубами мое плечо. Я поняла, что прощена, и повернулась к Геше.
Тот отправил детей переодеваться, а мне сказал:
– Может, счас заседлать коней да поедете в лес, прокатитесь? Ветеринар будет с минуты на минуту, неизвестно, как дело обернется и на фиг надо, чтобы мелкие тут под ногами путались…
– Нет уж, в лес я их верхами не повезу, они ж первогодки, в седле держатся кое-как.
– Ну сама тогда решай. Задачу уяснила? Пошел я, некогда мне тут.
Геша закинул меня в седло (без необходимости – это было проявлением любви) и убежал.
Я направила кобылу к манежу, мы пошагали и размялись в ожидании мелюзги.
Дети обернулись быстро, выстроились у ограды малого манежа, Бабай здорово их натаскал, у него не забалуешь. Мальцы, все как на подбор, были хмурые и неулыбчивые, а один паренек и вовсе недобро щурил желтый глаз, совсем как волчонок.
Глядя на него, я подумала, что каждый мастер набирает группу «под себя». Вот и мы, кто остался после ухода Лили, сильно изменились по милости Бабая – стали жестче, даже жесточе. Такую же волчью улыбку я часто теперь видела на губах Пашки и Дениса, да и себя ловила временами на эдаком злобном кураже – раньше, когда мне светила драка, я просто делала свое дело, отбивалась без эмоций, а теперь могла и рассмеяться от мысли, как я кому-то сейчас задам.
Мне не нравилось это, я стряхивала улыбку, как собака осу, но делать было нечего, отвертеться совсем от влияния мастера, который тебя тренирует почти год, очень трудно. Эх… Настроение и так было паршивым, а тут я еще заскучала вдруг по Лиле…
– А где Омар Оскарович? Мы не хотим с тобой, мы хотим, чтобы он занятие проводил… – Сказал это даже не волчонок, а уж вовсе неприметный бледный глист, и я, не задумываясь, рявкнула в ответ:
– Кто вдруг чем недоволен – вон на фиг из манежа!
Никто не двинулся с места, а глист постарался забиться подальше, за спины товарищей. Ну еще бы, прогуливать вожделенное занятие дурных не было. Это тебе не обычная школа, из которой все время хотелось срыть…
Все-таки я не была сторонницей казарменных методов, поэтому, выдержав паузу, мирно объяснила:
– Беда у нас, ребятки, лошадь сломала ногу. Омар Оскарович там, в конюшне, ветеринара ждет, так что сегодня с вами я отзанимаюсь, меня зовут Глория. Сначала кроссик пробежим до волейбольной площадки, а потом…
Лошадь моя вздернулась на рев мотора, и я увидела фургон, въезжающий в ворота.
«Все. Конец. Труповозка».
Тряхнув головой, чтоб отогнать невеселые мысли, я свернула речь:
– …а потом видно будет. Все, выходим.
Я тронула кобылу пятками и направила ее из манежа на дорожку, ведущую в глубь лесопарка. Дети послушно потянулись следом. Они бежали гуськом и сопели и выглядели уже не сердитыми, а грустными – всем было жалко лошадь, – а я думала о том, какие же они маленькие, совсем шмакодявки, и как только на лошадь умудряются забраться?
Но потом вспомнила, что сама пришла сюда такой же, даже еще меньше, и ничего. Мое первое занятие обошлось без страха перед лошадью, без отбитой задницы, без ноющих мышц (я вполне уверенно держалась в седле, в деревне все ездили с малолетства), но не без приключений.

Глава 8

Я пришла ранним утром, просто не могла усидеть дома, так мне не терпелось, но группа уже работала в манеже. Рядом, у ограды, стояла Лиля – тренер, к которой меня записали, и разговаривала с высоким светловолосым мужчиной в широкополой шляпе, клетчатой рубашке и сапогах (прямо ковбой из немецкого фильма, подумалось мне). Остановившись поодаль, я стала ждать, пока они договорят. Лиля увидела меня, узнала и подошла.
– А где же твоя мама? Ты что, одна пришла? – Она посмотрела вокруг, словно надеялась, что моя мама сейчас выскочит из-за куста, как индеец.
– Я тут недалеко живу…
– Ну, хорошо. Пойдем, солнышко. – Лиля взяла меня за руку и повела к манежу. Я никогда ни с кем не ходила «за ручку», потому что считала себя уже взрослой, но вырываться не стала.
Лиля сама была как солнышко. Очень маленького роста, кругленькая и упругая – упругленькая, как я заметила про себя, – совсем не такая худая, какими обычно бывают наездницы, с дивными, мягкими, рыжими волосами и темно-вишневыми глазами. Ладони у нее были крошечные, но крепкие.
Я шла за ней как ослик и не могла отвести от нее глаз, хотя красавицей Лилю трудно было назвать. Но она была такой милой, славной, от нее исходил свет, я даже зажмурилась от удовольствия.
Лиля прикрывалась свободной рукой от своего старшего брата – солнца и звонко выкликала:
– Ю-у-у-уля-а-а-а! Ю-у-у-уля-а-а-а! Слезай-ка с Рубрики, у нас новенькая! А тебе Зоську приведут сейчас…
– Ну, Ли-и-иль!.. – так же нараспев, только капризно, ответила девочка на карей лошади, похожей на живой комод с длинными, сильными ногами. – Не хочу я Зоську, она противная.
– Зоська у нас с норовом, да… Но ты ведь уже опытная наездница, а девочка только пришла.
Я же, услышав имя «Зоська», прямо взметалась. Зося – так звали мою любимую польскую няню, и этого имени я не слышала вот уже два года.
– Лиля, Лиля, – я подергала ее за руку, – а можно мне Зосю? Пожалуйста!
Лиля грациозно обернулась ко мне:
– Миленькая, но Зося действительно хар&#225;ктерная лошадка… Ты усидишь? Мама твоя говорила, правда, что ты ездишь…
– Да, я умею, пожалуйста, можно мне Зосю? Я и подседлать сама могу… Пожалуйста…
– Да не надо седлать, во-он ее ведут. Что ты разволновалась так, солнышко?
Я не ответила – смотрела туда, куда указала Лиля, но против солнца видела только два темных силуэта – человека и лошади, а разглядеть толком ничего не могла.
Но вот они подошли ближе, и я сразу влюбилась. Не в конюха, конечно. В лошадь.
Это был сладкий сон тех самых романтичных девочек – маленькая (может быть, слишком маленькая) золотисто-гнедая кобылка. Косые плечи, подвижные уши, гибкая шея, легкая голова, темная грива и, да, белая звездочка во лбу. Меня словно несильно толкнули в грудь, дыхание сбилось, я пошла к лошади как лунатик.
– Сможешь сама взобраться? – спросила Лиля мне в спину, и я торопливо закивала, не оборачиваясь, но от волнения полезла на лошадь, как собака на забор.
Почуяв слабину, кобыла переступила и не заржала – заворчала угрожающе, как пес, прижала уши.
В седле я вытерла вспотевшие ладошки о штаны, конюх дал мне повод и как-то подозрительно быстро отошел. Мне даже удалось послать Зосю в манеж, где отшагивали лошадей другие дети, но учебные и прокатные лошади – как деды в армии, никогда не упустят случая проучить салагу.
Зоська заиграла, пошла боком и выперлась на середину манежа, где и закозлила со страшной силой. От неожиданности я щелкнула зубами, позорно взмахнула рукой и поехала набок.
– Сидеть! Сидеть! Держись! – кричала Лиля, но я и не думала падать. Ни злости, ни страха не было, только дурацкая радость, оттого что я снова сижу на лошади и у лошади этой такое правильное, ласковое имя.
Сделав рывок, я выровнялась в седле. Правда, в этот момент Зоська кинула задними, и я получила неслабый удар под зад, но и тут удержалась. Привстав в стременах, я словно слышала спокойный папин голос: «Расслабь поясницу… так… кисти мягче, локти подбери… Ай, хорошо!.. Картинка!..»
Я собралась, и Зосины прыжки больше не беспокоили меня, я подавалась, угадывая каждое движение кобылы, и у нее не получалось меня сбросить. Правда, и я не могла справиться с ней. Но папа говорил в таких случаях: «Пусть отбесится, сиди крепко, словно ты растешь из лошади», – вот я и сидела, и мне это нравилось.
Мне, но не кобыле.
Зоська вдруг вскинула голову, поворочала языком, закусила железо и рванула к выходу из манежа.
Лиля бросилась ей наперерез, и Зоська, заложив крутой вираж, промчалась по кругу, мимо мятущихся, напуганных ее выходкой лошадей, легко перемахнула через ограждение, завертелась волчком на дороге, осадила жопой в какие-то колючие кусты, тонко, злобно заржала и, вытянув шею, ринулась в конюшню.
Я снова привстала в стременах и распласталась у кобылы на загривке.
Зоська влетела в конюшню, нервно зацокала копытами по бетонному полу. В денниках встревоженно завздыхали-завозились другие лошади.
Мягко стукнула дверь, и я услышала хрипловатый тенорок:
– Это еще что за херня?!
– Да вот… удила закусила… и сюда прибежала… – робко ответила я в полутьму.
– «Удила»!.. Село, не удила, а трензель. Ах ты ж отрава! – Это он уже Зоське. – Бессовестная скотобаза! Ну не стыдно тебе?! А ну, плюнь! Плюнь, кому сказал.
Владелец голоса пришуршал к нам, я услышала, как он легонько хлопнул лошадь по храпу, и она таки плюнула и потянулась к человеку доверчиво, с облегчением засопела.
– Вот и ладно, вот и молодец… А ну пойдем, пойдем, ишь, говнюха… Говнюха ты моя…
Странным было то, что человек говорил бранные слова, но его голос был успокаивающим, вовсе не злым, а очень приятным.
Лошадь охотно позволила себя вывести, и солнце снова распахнуло нам свои объятья, я прищурилась и увидела Лилю, бегущую к нам по двору.
– Девочка моя! Ты как? Очень испугалась? Ну давай, слезай, иди ко мне. – Лиля протянула мне руки, но я нахмурилась, приникла к лошади Нет уж, дудки, на этот раз никто не отнимет у меня мою Зосеньку.
– Что случилось, Глория? Тебе плохо? Голова кружится? – спросила Лиля, а человек, что вывел нас из конюшни, вдруг насмешливо хмыкнул:
– Ты смотри! Ссыт, что коняку у нее отымут! Не бойсь, не отымем, слазь. Надо ж познакомиться с животной, поздороваться. Ты-то, поди, с ходу на нее полезла, не огладила, посмотреть на себя не дала, вот она и взъерепенилась… Она строгая мамзель у нас, к ней подход нужен, о как. Ну, иди уже…
Он легко снял меня с седла и поставил на землю.
Я глядела на него все еще хмуро, но и с любопытством. Ведь до чего умный дядька! Хотя дядька ли?
Человек был крошечного роста, такой же, как Лиля, а значит, даже меньше моей мамы. Худенький, как подросток, но не хлипкий, а сильный и жилистый, и руки у него были ухапистые.
Такие лица дед мой называл «печеное яблоко» – смуглое, все в светлых морщинках. Узенькие слезящиеся глазки, тонкая кривая переносица, волосы длинноватые, жесткие, торчащие за ушами – так бывает, если мыть голову хозяйственным мылом. Геша мыл.
А это был он, человек, ставший мне другом, знаменитый на весь город Геша Радио.
Свое прозвище он получил из-за привычки неумолчно звучать. Лошади, люди и другие звери успокаивались как по волшебству, слыша этот высоковатый, надтреснутый, но такой мягкий голос.
Знаменит он был не только голосом, он знал, «чуял» лошадей и ходил за ними как никто. Не раз его пытались переманить с нашей вшивой конюшенки, но он не шел. «Да фигли я там не видел? Какая мне разница, чьи жопы чистить? А тут оно спокойнее, от начальских глаз подальше…»
Услышав про «начальские глаза», я стала присматриваться к Геше еще внимательнее. Мой папа уехал в деревню по той же причине – ага, подальше от начальских глаз.
Конечно, они совсем не были похожи – папа был высокий, красивый, громогласный временами человек, барин, русский богатырь, а Геша – маленький невозмутимый татарин, но было какое-то неуловимое сходство, какая-то внутренняя сила, спокойствие и уверенность, понимание и приятие сложного механизма движения мира, что-то, что заставляло меня вспоминать папу, когда я смотрела на Гешу.
Геша, кстати, был такой же бабник, как в свое время мой отец.
Но с папой-то понятно, он был красавец, великан и артист, а Геша, маленький, жалкий Геша, как он это делал? Тот же вопрос все время задавали другие конюхи, удивлялись и завидовали, но шутя – Гешу все любили.
Правда, в отличие от папы, вокруг которого вечно бушевала гроза этих любовей, искрило и громыхало, Геша умудрялся устраивать все мирно – его женщины никогда не ссорились и не устраивали ему скандалов, сам же он важно говорил: «Я всех люблю и никому не изменяю».
Геше было двадцать четыре, когда мы познакомились, а мне – восемь, и непонятно, как мы сумели подружиться, но спустя недолгое время ближе человека у меня не было.
Вообще же интересная штука была с этой конюшней. Как темные облачка, набегающие иногда на солнце в ясный день, тени моей прошлой жизни, той, потерянной, мелькали там, словно отражения в кривых зеркалах, не позволяя мне совсем уж позабыть тех, к кому я не могла возвратиться.
Я настораживалась, задумывалась, пытаясь разгадать эти знаки, как человек, смутно узнающий места, где он бывал в прошлых жизнях, но тщетно. Просто тени на зыбкой воде.
Надо думать, я прикипела к этому месту. Оно было моим, без всяких сомнений.
В тот, первый день я не пересела на другую лошадь, я расседлала и отшагала Зоську, пустила в леваду, чем заработала Гешино «молодец, тля».
Уже через неделю, если время было не школьное, а Геша не видел меня на конюшне, он начинал оглядываться и вопрошать: «А где это моя мал&#225;я?» – и я всегда находилась, потому что до школы и после школы, едва переодевшись, бежала туда, на конюшню.
Я сгребала навоз, развешивала рептухи с сеном, чистила, скребла, поливала из шланга и делала уколы. Последнее подкосило Гешу.
– Да чего ты, у меня все родители врачи…
Но Геша только качал головой, его удивляло не столько умение, сколько метод.
– Смотри, совсем маленькая иголочка… Совсем крохотулечная, – терпеливо уговаривала я шарахнутого на всю голову и кривого на один глаз Тактика, которого только Геша мог выманить из денника и поставить под седло, а уж уколоть никто не мог. – Смотри, какая малюсенькая, совсем не то, что шпора… Смотри, вот иголка, а вот – шпора, видишь? Шпоры же ты терпел?..
Конь косил на меня здоровым глазом, вздыхал, обнюхивал шприц и шпору, которые я совала ему под нос, а я продолжала:
– Видишь, и не страшно. Вот я тебя хлопну, – и я легонько хлопала жеребца по ноге, – разве страшно? Во-о-от… А еще раз хлопну? – Я похлопывала его, пока он не переставал вздрагивать, и, зажав иголку между пальцами, всаживала ее с очередным хлопком и вводила лекарство, а потом еще долго чесала страдальцу холку, гладила бока и ноги.
Кончилось тем, что Тактик при виде шприца начинал пританцовывать и гугукать, словно выпрашивал подачку.
Надо мной посмеивались, конечно. Нет, не за болтовню с лошадьми (это все делают, а что говорить – какая разница?), вот за этот подхалимаж, но я только пожимала плечами. Я и сама-то не любила принуждения, а уж бить и пугать кого-то… Нет уж, спасибо.
Папа мой говорил, что властвовать любят слабые, а сильные ищут дружбы. Хотя какая может быть дружба с лошадью? Дружба – это свободный выбор, лошадь же или собака изначально находятся во власти человека. Даже слабый ребенок вроде меня мог заставить лошадь, эту махину, себе подчиняться, используя множество хитрых приспособлений – мартингалы, трензеля, шпоры и хлыст. Хорошенькая дружба…
Вот однажды какие-то Лилины друзья привели на конюшню своего пятилетнего сынишку – покататься. Паренька посадили на самую смирную, старую лошадь, ветерана конноспортивного движения, кобылу Драгу, и одна из девочек водила ее в поводу по кругу.
Однако малец оказался бойким и не робкого десятка, хоть он до тех пор ни разу не видел лошади живьем, – не испугался и хотел ехать быстрее. Стал подпрыгивать в седле, колотить кобылу пяточками, дергать за гриву, щипаться, и тут уж даже Драга, невозмутимейшая лошадь в мире, не выдержала и всхрапнула – больно же, когда за волосы дергают…
Девочка, «водитель кобылы», остановившись, попыталась вразумить мальца. Ну что там детям затирают в таких случаях – «не надо так делать, лошадке больно, она обидится и дружить с тобой не будет».
На что мальчик возмущенно ответил:
– Но я не хочу с ней дружить! Я хочу кататься!
И эта фраза, я считаю, является одной из самых честных формул отношений «лошадь – человек».
Нет, я вовсе не против того, чтобы управлять лошадью, – коров, тех вообще едят, так уж сложилось. Дружбой только называть это не надо, и все в порядке будет.
Так что я не стала примучивать Зоську, бывшую моей главной любовью, показывать ей, кто здесь хозяин, как говорят. Нет, я ходила за ней, как нянька, мыла ей ноги, расчесывала гриву, пела песни и в любую свободную минутку усаживалась с учебниками, как воробей, на ограде выгона, если там бродила моя лошадка, ожидая, не подойдет ли она ко мне.
И когда она подошла в первый раз сама, без принуждения, без подачек, и уткнулась ноздрями мне в шею, это было такое счастье! Я чуть с забора не упала.

Глава 9

На занятиях, к сожалению, я не могла ездить только на Зоське, так во всех школах – в первый год новички получают лошадей по жеребьевке или по указке мастера. Это правильно, надо научиться управляться с любой лошадью, горячей или спокойной, резвой, медлительной или упрямой, но мы занимались поначалу только три раза в неделю, в прокат Зоську не пускали – берегли (не так уж много было у нас молодых, здоровых лошадей), так что в остальные дни мне давали ее в работу на час-полтора, чтобы кобыла не застаивалась.
Я любила ездить на «голой» лошади (без седла и уздечки, только с недоуздком), чем снова заслужила насмешки, мол, неспортивно, «колхозная езда», а я и не обижалась, это было правдой – ездить так я привыкла с детства и научилась этому именно в колхозе. Так что я не обращала внимания, тем более Зоська оказалась на редкость чуткой кобылой, слушалась легкого прикосновения, поворота корпуса, хорошо шла на голос.
Я даже заподозрила, что эта чуткость и была причиной ее дурного норова.
– Смотри, Геш, как она в недоуздке хорошо идет. Тихая, как кошечка, разве что не мурлычет… Может, у нее седло неправильное? И трензель слишком тонкий? – Мы с Зоськой, отработав, заехали на двор.
– Может, и так, подумать надо, – согласился Геша, но тут же строго добавил: – Мал&#225;я, ты долбанутая кукуха, я те сам всю жопу отобью, если коняка поленится, ты на хера опять голышом ездишь? А если не справишься с кобылой?
– Не-е-ет, это никак невозможно, – ответила я, нежно наглаживая Зоську, а она от этого начала красоваться перед Гешей, показываться – несколько шажков налево, несколько шажков направо. – Она у меня у-у-умница, да? Ай Зосичка, а кто у нас умница? Кто красавица? Кто золотая девочка?
Лошадь совсем загордилась, картинно выгнула шею и пошла пританцовывать.
– Да, утетешкала ты ее, дала тебе кобыла сердце. – Геша улыбался, качая головой.
– Что за ерунда, Геш? – фыркнула я. – Ты как девочка, какое еще сердце?
– Зря ржешь. – Геша присел на кучу бревен у конюшни. – Она ж у тебя буденновка почти…
– Еще не легче… Какая еще буденновка, шапка, что ли?
– Вот дурло… Сама ты шапка. – Геша, схватившись за поясницу, заныл. – Ох, устал… Шагать надо ее?
– Не, не надо, сухая, мы ж не перерабатываем, так, погуляли, считай.
– Ну, лады. Пусти ее в леваду и приходи, буду про буденновцев рассказывать.
– Пусть здесь, ей же тоже интересно. – Я соскользнула с лошади и устроилась рядом с Гешей. Зоська сразу стала обнюхивать бревна, очень любопытная она была.
– Ладно, пусть, а ты слушай. Лошадей буденновской породы вывели, скрещивая дончаков с чистокровными верховыми, это ж новая порода, в сорок восьмом токо утвердили. Но донских с чистокровками и раньше скрещивали – и с английскими верховыми, и с арабами, чтобы качество породы улучшить… Так вот, Зоська твоя не то чтобы буденновка…
Я снова хихикнула, а Геша отвесил мне легкий подзатыльник в профилактических целях и продолжил:
– Зоська – полукровка, англо-донская. А донские и буденовские лошади – это тебе не кот начхал, это кавалерийские кони, специально заточенные под войну. Заметь, Зоська твоя – отважная, паникует редко, всегда успевает раскумекать, когда удрать, а когда и вдарить, о. Еще «хозяйские» лошади их называют, это в смысле лошадь-друг, надежные они. Лошади «с сердцем», к человеку привязываются, как собаки…
– Да ну, а другие не привязываются разве?
– Э-э-э, не скажи. – Геша со значением вытянул указательный палец. – Привыкают, конечно, да не так. Это городские думают, что лошадь всю жизнь тебе будет хвостом вилять за две морковки, а лошадь себе на уме. Ты ж деревенская девка, сама сообрази: собака – хищник, и кошка – хищник, и человек, бля буду, хищник. А лошадь – травоядное, у нее мозги совсем по-другому устроены. Если вдруг какое ссыкалово, то лошадь сама спасается, а о человеке и не вспомнит, она и себя не помнит со страху, а эти не такие, нет. Вот видала в кино, как лошади раненых с поля боя выносили? Ложились, чтоб человек залезть мог, а потом помалу-помалу шли, и хоть ты поперек виси, она тебя не уронит. Так это они самые и есть, донские.
– Ух ты! – загорелась я. – А можно, я Зоську ложиться научу?
– Ну научи, чучело ты. – Геша снова улыбнулся и дернул меня за косичку. – Но уж не сегодня. Лови вон заразу свою и ставь в денник, а сама домой вали, поздно уже.
Моя зараза убрела на другой конец двора и теперь играла с одним из Звонков – припав на передние ноги, как жеребенок, она неожиданно наскакивала на пса, высоко подпрыгивала на месте и, задрав хвост, бросалась наутек. Пес с лаем несся за ней, обгонял, загораживал дорогу, и все начиналось по новой.
Я свистнула в два пальца, лошадь оглянулась и побежала ко мне, смешно переваливаясь – была у нее такая домашняя рысь, не для работы.
– Умочка моя, – похвалила я ее и взяла за недоуздок, чтобы отвести в конюшню, а Геша сказал мне напоследок:
– Ты смотри, голой ездой своей испортишь кобылу. Отучишь ее от железа, и она в узде и под седлом будет еще пуще беситься, а Лилька ее думала под конкур поучить. Поняла?
– Поняла…
– Хорошо. Завтра подберем ей трензель помягче и седло пошукаем другое.
Конечно, я поняла, чего ж непонятного? Меня тоже собирались учить «под конкур». Ну, так считалось.
Мы не были спортивной школой, мы были тем, что раньше называли «кружок верховой езды при парково-развлекательном комплексе», а теперь, наверное, сказали бы «студия». Поэтому не было ограничений по возрасту, и Лиля набрала пеструю группу начинашек, были восьмилетние дети, были дети постарше – одиннадцати-двенадцати лет.
Мы не должны были сдавать на разряды каждый год и заниматься каким-нибудь определенным видом спорта – предполагалось, что дети, достигшие успехов в верховой езде, уйдут потом в «серьезные» спортивные школы, и это давало Лиле некоторую свободу, возможность заниматься тем, что ей интересно.
А интересна ей была вольтижировка, в частности гимнастическая вольтижировка.
Насколько мне известно, в то время никто этим видом спорта особенно не интересовался, вольтижировку в седле проходили в качестве вспомогательной дисциплины при подготовке детей к конкуру и выездке, а гимнастическую работали только цирковые.
Лиля не была цирковой. Она была мастером спорта по художественной гимнастике и мастером спорта по конкуру.
Лилин папа был какой-то важной шишкой, вечно разъезжал по заграницам, поэтому к ее «шалостям» в спорткомитете относились снисходительно – мы часто выступали на открытии детских соревнований, да и везде, где разрешали.
Лиля же не считала наши занятия «шалостями», работали мы вполне серьезно – три раза в неделю ездили верхом, а два раза в неделю ходили в одну из спортивных школ, где город выделил нам гимнастический зал, и занимались по сложной системе – гимнастика и хореография.
К концу второго года мы уже порхали в седле, как бабочки.
Само слово «вольтижер» происходит от французского voltiger – «порхать», но вот к вольтижировочным лошадям это не имеет никакого отношения.
Вольтижировочная лошадь должна быть не моложе пяти лет, обладать силой, спокойным характером и крепкой спиной. Никаких порханий – только спокойная сила и выносливость.
Монблан, наша основная вольтижировочная лошадь, был высоковат, но мы справлялись. Это был рыжий украинский верховой семи лет мерин, на редкость спокойный и ленивый.
Работа его в качестве учебной лошади была мукой мученической, не существовало силы, способной поднять это одоробло в галоп, Монблаша придуривался то хромым, то глухим, а когда ему было лень работать на кругу (почти всегда, если честно), он начинал старательно припадать на переднюю ногу и морда у него делалась показательно жалобная – посмотрите на бедную, хромую лошадку, которую злые люди совсем заездили… Одна беда – при смене направления Монблан, забывшись, менял и «больную» ногу, а Лиля, постоянно подстерегавшая этот момент, указывала на Монблана пальцем и начинала оскорбительно хохотать.
Я уж не знаю, почему на лошадей и собак так действуют насмешки. Может быть, потому, что они проводят слишком много времени с людьми?
Но это срабатывало, мерин стыдливо опускал голову и завязывал со своими штучками. Впрочем, мог и покинуть круг – потащиться на середину манежа к Лиле, чтобы его погладили и простили, при этом полностью игнорируя своего всадника.
Всадник не мешал ему, не раздражал – Монблан просто не обращал на него внимания, но ни разу никого не сбросил и не покалечил, все его шуточки были вполне добродушными, он был лентяем, а не злодеем.
Монблан до одури любил музыку и обладал, как почти все лошади, врожденным чувством ритма. У него была ровная, стабильная рысь и мягкий галоп. Это да еще мирный нрав, широкая спина и недюжинная сила делали его идеальным вольтижировочным конем.
Во время занятий Геша приносил в манеж громоздкий старенький «Юпитер», ставил для Монблана его любимые композиции музыкального коллектива «Чингисхан» и советские военные марши. Мерин сторожко приподнимал уши, бил на радостях передней ногой и летал на корде как ангел. Так и жили.
Я, признаться, совсем не любила гимнастическую вольтижировку, мне было скучно. Вся эта суета имела мало отношения к лошади – вместо нее мог быть деревянный муляж (на котором мы и учились первое время), мотоцикл или грузовик, да что угодно.
То ли дело вольтижировка в седле! Соскоки, заскоки и перескоки, арабески, ласточки и пистолеты. А обрыв? Обрыв – это было счастье: земля опрокидывается и несется тебе в лицо тяжелым грозовым облаком…
Страха не было, конечно не было. Почти все, кто занимается выполнением опасных трюков, – беспамятные дураки.
Ты просто не веришь в то, что умрешь, и в эти последние тридцать секунд, когда летишь через голову лошади или сползаешь ей под брюхо, в голове бьется только одна мысль: «Не может быть! Не-мо-жет-быть!» – и темнота или боль. Но все обходится, у тебя девять жизней или больше, много больше, и вот снова ты счастлив – вертушка, ступенька, поперек, стоя и обрыв, обрыв…
Кто не ездил галопом, тот ничего не знает о счастье. Галоп – это словно ты летишь, да, низенько-низенько, в каких-то двух метрах от земли, но все-таки летишь или несешься с неудержимой силой на гребне резвой и мощной волны.
Наверное, лошади не самые умные животные в мире – Геша, тот и вовсе называл их безмозглыми тварями, но тут же добавлял: «А зачем лошади мозги? Она и так все понимает», – но лошадь единственное живое существо из тех, кого я знаю, кто способен дать человеку ощущение полета.
Лошадь – это чистая эмоция, стихия.
Можно управлять ею, можно отдаваться ее власти, но наиболее ценным является момент гармонии, единения, того самого полета к призрачной, возможно, цели – ведь спорт, в общем, это призрачные цели и условные достижения, и, может быть, конный спорт – и конкур, и гладкие скачки, и стипльчейз – это всего лишь повод полетать. Во всех смыслах этого слова, уж извините.

Глава 10

Итак, Лиля учила нас летать, учила понимать и любить лошадей.
«На злости далеко не уедешь, – говорила она, – если вы добиваетесь от лошади подчинения страхом, вы должны каждую минуту быть готовы к бунту, а вы не можете себе этого позволить. Выполняя трюк, вы должны быть уверены в своей лошади, а для этого стоит постараться и внушить доверие ей. Может, вам кажется, что это трудно и слишком долго, но на самом деле вы потратите гораздо больше времени, каждый раз усмиряя коня, который не хочет с вами работать. Поэтому стоит постараться.
Лошадь во всем зависит от человека, подумайте об этом как следует. От вас, таких маленьких детишек, зависит такое огромное животное. Вся ответственность на вас, лошади вам ничего не должны, как рабы в Древней Греции не отвечали за свои поступки, спрос был только со свободных людей. Учили вы уже это в школе? Нет еще? Ладно, потом расскажу.
Пока же запомните, вы – свободны, лошадь – нет. Относитесь к ней бережно, с любовью, она живое существо, а не машина, нет у нее волшебной кнопки «сел и поехал». Да что там, даже машиной человек сначала учится управлять, изучает ее устройство…»
Лиля нравилась не только нам, детям, но и родителям, главным образом родителям девочек (а девочек было большинство) – из-за того, что мы занимались еще и хореографией, а еще из-за того, что после Лилиных уроков детей легко брали в самые престижные спортивные школы.
Моя мама тоже радовалась тому, что я стала сильной и здоровой, хожу, вытянувшись струночкой, понтово разбрасывая носочки врозь – ровно до тех пор, пока она не увидела, что я вытворяю на лошади.
Нет, сначала-то ей даже понравилось.
Гимнастическая вольтижировка – это очень красиво и не очень опасно – лошадь, послушно идущая на корде манежным галопом, и ловкие дети, принимающие изящные позы. Да и конкур – довольно чинный вид спорта (особенно если наблюдаешь его из зрительского кресла): старательно выкрашенные барьеры, шлакбаумы и стенки, алые рединготы, белые бриджи, начищенные сапоги, красавцы-кони с аккуратно заплетенными гривами…
Но когда мама увидела, как кто-то из детей свалился в ров с водой, как перед невысокими, игрушечными препятствиями закидываются и сходят с маршрута лошади, когда она соотнесла мой размер с размером моей кобылы… Маме стало плохо, ее рвало за трибунами от страха, а потом Геша долго отпаивал ее корвалолом в раздевалке.
Я страшно испугалась, ведь мама была «сердечницей» и ей никак нельзя было волноваться, но был и еще один страх, шкурный, за себя – я боялась, что теперь мама запретит мне ездить, – и оба этих страха порскнули шалыми зайцами из моих глаз.
Но мама только горько улыбнулась и сказала:
– Ты так похожа на своего папу… Точно такое же выражение лица. Делай что хочешь, Глория, только, я тебя прошу, будь осторожна… И я не хочу этого больше видеть, извини, дочь.
С тех пор на выступления ходил дедушка, это мама настояла:
– Все дети как дети, приходят с родителями, что же наша будет как сирота?
Деду новое задание понравилось, он, в отличие от мамы, мною очень гордился и всем хвастал, что я «работящее дите, крестьянская косточка и кавалерист-девица».
Дед познакомился с Гешей, и они очень понравились друг другу.
«Ай, какой старикан толковый, и в лошадях сечет», – хвалил Геша деда.
«Толковый паренек, серьезный», – не оставался в долгу тот.
Смотреть на них было ужасно смешно, когда они, стоя у выхода на круг, толковали о всадниках и лошадях. Геша был ровно в два раза меньше дедушки и выглядел рядом с ним специальной разновидностью декоративного человека, которого дед вывел на прогулку.
Но именно Геша подбил деда «вспомнить молодость».
Дедушка не ездил верхом целую жизнь – больше пятидесяти лет, был слишком высоким и тяжелым для лошади. Седой, горбоносый, с мохнатыми, «брежневскими» бровями, он с сомнением смотрел на Монблана, которого Геша вывел в манеж.
– У него спина треснет, – сказал дедушка.
– Не треснет, – уверенно отозвался Геша. – Залазьте, Николай Романович, не ссыте.
Дед крякнул, махнул рукой и не удержался, полез.
Монблан тоже крякнул, завалился слегонца набок, выровнялся, пошел.
Массовка – Геша, Лиля, конюхи, дети – задрали головы и дружно ахнули.
– Это ж монолит, – выдохнул Геша, его узенькие татарские глазенки от восхищения сделались вполне рязанскими, круглыми.
На Монблане никто не любил ездить, «жопы не хватало», по меткому определению Геши, – сидишь как верхом на троллейбусе, коленки врастопырку, дергаться бесполезно.
Но под дедом Монблан шел. Более того, Монблан, наш ленивый хитрюга Монблан, приосанился и неожиданно пошел крупной, свободной рысью, явно красуясь перед зрителями.
– С ума сойти! – сказала Лиля и захлопала в ладоши, и все захлопали, потому что очень красиво они смотрелись – высокий, статный старик на мощном, широкогрудом рыжем коне надвигались на нас как гроза. Они на самом деле выглядели грозными, может, потому, что закатное солнце бросало на них красный отсвет, ведь и дед, и Монблан были тишайшими и добрейшими великанами.
Монблан дорысил круг, дед остановил его, спешился, погладил мерина по храпу и поцеловал в лоб:
– Спасибо тебе, братушка, уважил старика… Ты уж извини, если я тебя придавил…
Монблан зафыркал, закивал и, положив дедушке морду на плечо, стал пощипывать ворот рубахи.
– Ах ты ж ласочка… – Дедушка совсем расчувствовался и обнял мерина за шею.
– Ну что, Власов, взял вес? Как оно? – Геша подошел и охлопал Монблана.
– Силач он у вас, да-а-а. – Дед улыбался. – И тебе, Гермес Ахметович, спасибо. – Это Гешу взаправду так звали – Гермес. И если ему доводилось представляться полным именем, он снисходительно отвечал на все удивленные ахи-вздохи: «Ну и что? А у меня еще сестра Венера и брат Марс. Нормальные татарские имена». Уж не знаю, шутил ли так или серьезно. – Полвека в седле не сидел, уж и не думал сподобиться…
– Со всем нашим удовольствием, Николай Романыч. А вы хорошо держитесь, навыка не утратили.
– Дак разве забудешь? – вздохнул дед.
– Вы настоящий русский богатырь, Николай Романович! И Монблаша тоже русский богатырь, – сказала Лиля.
Мы все обступили дедушку, и он был похож на Гулливера в стране лилипутов.
– Польский богатырь на украинском верховом, – поправил дед. – Такой вот у нас интернационал…
Дед стал к нам захаживать. Каждый раз Геша встречал его как гостя дорогого, сворачивал работу и выгуливал дедушку по конюшне.
Они заглядывали в денники, щупали лошадям ноги, обсуждали корма, Геша жалился на тяжелую жизнь – денег на конюшню давали мало, приходилось изворачиваться, красть прокатные.
– А я себе, что ли, краду? – взвивался Геша. – На прошлой неделе соломы гнилой завезли, ебанаврот… Мне еще мокреца не хватало, тут же не конюшня – инвалидная команда… Я ему говорю: да чтоб тебя похоронили в соломе этой, гнида! А он мне говорит: дорого солому стелить, сыпьте, как все, опилки… Тьфу… Ну, хер с ним, так опилок привезли как кошке высраться, а у меня ж не кошки – кони… А овес, а люцерна, а сечка? Да когда б я ипподромным не сунул, хрендель бы что было, зернышка не допросишься… От меня уже вся дирекция бегает, я ж как шлюха полковая – то прошу, то плачу, то юбку задираю…
– Саботажники, – басил сурово дед, похлопывал Гешу по плечу, обещал помочь.
Дед мой происходил из беднейших польских крестьян и был убежденным, искренним коммунистом. После Гражданской самоучкой поступил в Тимирязевскую академию (в школе не учился, какая уж школа – то нищета беспросветная, то война), потом двадцать лет оттрубил председателем колхоза, а потом партия сказала «надо» – и его забрали в город «на руководящую работу».
Так что дед трудился в каком-то аграрном управлении, на пенсию его никак не отпускали, хотя был он древним, как мамонт, вот и ездил по колхозам, ближним и дальним, с консультациями и проверками.
В колхозах тех его привечали – взяток он не брал, был справедливым и вообще своим, понимал, что к чему, сам не обижал и другим в обиду не давал.
Дед легко договорился, чтобы над нами взяли шефство (была такая тема в Союзе, это когда кто-нибудь большой, типа колхоза, прикармливал кого-нибудь маленького, типа нашей конюшни), и теперь Геша с хищной улыбкой вскакивал в наш старый, разбитый грузовичок и уезжал на весь день к шефам – по сено, по моркву, по солому, а меня оставлял за старшую над тремя конюхами.
Сначала я брыкалась:
– Геша, да ты охренел! Они же вон взрослые, даже старые, им лет по двадцать пять, они меня слушать не станут! Зачем?
– Не ссы, мал&#225;я, скажу – так будут. А че ты хочешь? Если я кого из них старши&#769;м оставлю, так они его поедом съедят, все промеж собой перегрызутся, жеребцы, а с тебя какой спрос? Понятно? – Геша отвешивал мне традиционный подзатыльник и едко замечал: – Старые, ишь! Сама-то не новая уже, десять почти…
Геша долго и старательно записывал для меня рекомендации лучших коневодов на каких-то замызганных бумажках. Песенка засекается, бинтовать ноги… У Адика шумы в сердце, доктор сказал, не перегружать… Напалму, прикусочному жеребцу, намазать край кормушки горькой микстурой из рыжей баночки…
Утром дед провожал меня на мою первую руководящую работу, как на войну:
– Ты, главное, не волнуйся…
– Я не волнуюсь. – Брехня, нос холодный, пальцы ледяные и дрожат.
– Молодец. И не волнуйся. – Дед пригладил мне волосы и заправил футболку в штаны, как маленькой. – Не выпендривайся, будь вежливой, подходи к людям со всем уважением, и они что хочешь для тебя сделают… И не волнуйся…
– Да я не волнуюсь! Деда, я в школу не пойду сегодня, спрячешь портфель от мамы?
– Ну уж какая школа? Ответственность, я понимаю. Спрячу, не волнуйся… Все взяла?
Я кивнула, сжимая в руках стопку картонных карточек – на каждой из них была кличка лошади и Гешины инструкции, которые я аккуратно переписала вечером, чтобы ничего не забыть и не перепутать.
– Ну, давай пять. – Дед пожал мне руку, и я побежала в конюшню.
Геша уже грел машину. Когда я пришла, он собрал парней и сказал:
– Я уехал побираться, полконюха остается за старшую, ей все обсказал, будут вопросы – подходите. Если узнаю, что мал&#253;ю кто прищемил, пока меня не было, – ноги выну, так и знайте. Шо не ясно?
Все было ясно, Геша сел в машину, грузовик наш протяжно чихнул, содрогнувшись, как пес, проглотивший шмеля, и, завывая, выехал в ворота.
А я осталась, с ужасом глядя на трех конюхов.
Нет, никак я не проканаю за одного из них, они – здоровые, небритые, матерящиеся мужики, плюющие себе под ноги, а я всего лишь маленькая девочка… Ну и хрен с ним, девочка так девочка, небритым мужиком мне точно стать не светит…
На конюшне все разговаривали матом, но я решила, что буду говорить с ними, как будто они у нас дома, – правильно, не коверкая слов и без всякой брани, чтобы они поняли: я другая, знаю это и не собираюсь притворяться одной из них.
Я обращалась к ним вежливо – не с ледяной вежливостью, не с подхалимской вежливостью, а нейтрально вежливо и по имени-отчеству, чтобы они поняли: я их уважаю, но не боюсь.
Сначала мужики впали в ступор от этих дел, но потом им понравилось, они растопырились от самодовольства и подходили ко мне охотно, лишь бы еще раз услышать – Геннадий Алексеевич, Максим Петрович, Иван Сергеевич…
Мы прошлись по конюшне, распределили дела, я развесила свои картонки на денники, объяснив, что по ним можно сверяться, чтобы не бегать ко мне лишний раз, но они все равно бегали, им нравилось, что я помню каждую мелочь, ничего не упускаю, все знаю и все умею, совсем как взрослая.
Впрочем, ко мне многие так относились, это был мой персональный цирк – сегодня и каждый вечер на арене девочка с феноменальной памятью. Даже в школе меня каждый раз показывали как ученого хорька, когда приезжали комиссии и проверки, несмотря на все мои драки и прогулы. Это был верный вариант, я никогда не волновалась, все знала и отвечала гладко, как по писаному.
Но в тот день я почему-то дергалась, как другие дети на экзаменах. Это было как во сне нести на вытянутых руках бетонную плиту – совсем не тяжело, думаешь только о том, как бы не уронить, но когда просыпаешься, нестерпимо ноют предплечья.
День, на мою удачу, выдался легкий, совсем легкий (как бетонная плита во сне, да), никто не заболел, не ободрал себе ноги и не подрался, только Напалм, прикусив край горькой кормушки, взбесился и стал лупить задними по двери денника.
Я скормила ему полведра яблок, и он вроде успокоился, но потом все же протащил меня на поводьях, как тряпку, по всему двору, когда я выводила его на дальнюю леваду, – лошади злопамятны и коварны, чего уж. Как кошки.
А так день был хороший. Лиля заглядывала пару раз, чтобы посмотреть, как я, и ободряюще улыбалась. Я даже нашла часок, чтобы проездить Зоську в лесу, а то она целый день тянула шею и жалобно ржала, завидев, как я мелкой рысью бегу по двору, – мол, почему это я ношусь с другими лошадьми, а ее, Зоську, бросила прозябать в леваде?
Убедившись, что у всех есть работа и нет вопросов, я надела на Зоську недоуздок, и мы поехали в лес, отработали две короткие репризы рысью, а потом я пустила ее побегать.
Зоська была игручей лошадью, она любила носиться галопом, делая неожиданные повороты, резко меняя направление, а я и не сдерживала ее – зачем? Раз лошадь играет, значит, здорова и все с ней хорошо. Я только пригибалась пониже, чтобы веткой не снесло.
Погоняв по лесу, кобыла вынесла меня к нашей любимой поляне с высокой, нетоптаной травой, где я обычно отпускала ее попастись, но на этот раз, промаявшись весь день в леваде без дела, пастись Зоська не желала и стала настойчиво толкать меня носом, требуя внимания к бедной, заброшенной лошади.
Мне очень хотелось тихо посидеть под деревом, закрыв глаза, я устала и страшно перетрусила днем, но Зоська не отставала, и я, поднявшись со вздохом, стала учить ее кланяться.
Потом мы неспешным шагом возвращались в конюшню. Я лежала на крупе лошади, закинув руки за голову, бездумно болтая ногами и глядя в небо, и Зоська несла меня осторожно, как тухлое яйцо.
Наверное, это самый большой комплимент, который лошадь может сделать всаднику, – когда она «ловит» тебя, если ты нетвердо держишься в седле или устал, когда она старается не наступить, если ты свалился ей под ноги, когда она тебя бережет.
Меня вдруг почти отпустила дневная усталость, я села ровно, как полагается, и Зоська, радостно фыркнув, пошла резвее – приближалось время вечерней кормежки.
Конюх Иван, которого все дразнили Лимонадным Джо – за клетчатые ковбойки, джинсы и понты, – принял у меня лошадь и, улыбаясь, спросил:
– Ну что, муха, передохнула чутка?
– Ага. Все отработали? Поим-кормим или Гешу ждем?
– Да чего ждать? Справляемся вроде…
Началась обычная вечерняя конюшенная пляска. Воду носить мне парни не дали; пока они поили коней, я запарила овса. Все было как обычно – кормежка, уборка двора, проверка денников…
Геша приехал поздним вечером, гордый, как слон на царской охоте, показывал добычу. Мы закончили работу и еще долго сидели, пили чай у него в кабинете, Геша рассказывал о поездке, а конюхи хвастались мной, все смеялись и хлопали друг друга по плечам, было мирно, тесно и весело, но меня вдруг взяла тоска – непонятная, ни о чем, так бывает, если уснешь случайно днем, а проснешься на закате, – я простилась с ними и пошла домой.
Но дома дед ждал подробного отчета, выгнал всех из кухни, где у нас был такой семейный клуб, со словами: «Рабочий человек домой пришел, кормить буду», – а потом сидел, подпирая рукой щеку, словно он не дедушка, а бабушка, слушал мой рассказ, ахал и восхищенно шевелил бровями.
И только ближе к ночи я забилась наконец в свою комнату, погасила свет и долго беззвучно плакала, давясь соплями, – просто от усталости и оттого, что все мои страхи оказались напрасными.

Глава 11

Геша теперь уезжал не реже чем раз в две недели, иногда один, иногда с дедом, который ради такого случая отказывался от полагающейся ему по должности «Волги». «Разве ж проедешь на этой колымаге? – лицемерно говорил дедушка. – Не для сельских дорог она…» Но на самом деле ему просто нравилось ездить с Гешей на грузовике, и каждый раз перед поездкой они хохотали как мальчишки, называли друг друга «Ахметыч» и «Романыч» и вообще имели вид котов, отправляющихся охотиться на воробьев.
Меня теперь все время оставляли за старшую, но больше я не ревела – привыкла, и эти дни были для меня самыми лучшими, воплощением мечты.
Я ведь хотела жить именно так, проводить на конюшне целые дни, вываживая и купая лошадей, отбивая денники, таская сено.
Кому-то это казалось тяжелой и нудной работой, но мне нравилось, я любила проводить время с лошадьми, не обязательно ездить – просто заботиться.
В конюшне же нашей наступил настоящий золотой век.
– Эх, жируют наши пентюхи на казенных харчах, – говорил Геша, удовлетворенно оглядывая округлившиеся бока лошадей, проступившие на крупах яблоки.
Дедов однополчанин и друг, дослужившийся до генерал-майора, прислал к нам толпу солдат, которые быстренько закончили стройку, длившуюся больше двух лет, – второй ряд денников, верхний уровень в конюшне. Наша любимая куча бревен исчезла из-под стены, и теперь там стояли две крепкие скамейки и стол. Второй заброшенный склад перестроили под крытый манеж, соорудили нам конкурный плац и отхватили еще кусок парковой территории под новую леваду.
Геша по этому поводу находился в растрепанных чувствах.
– Ишь, как мы размахнулись, поналезут к нам теперь всякие проверяльщики, к бабке не ходи. – И тут же добавлял, оглядывая наши владения: – Ты посмотри, какая красота! Процветаем, бля, мал&#225;я, волшебник твой дед, чисто волшебник!
А еще и Лиля стала популярным тренером, и народ попер к нам со страшной силой, потому что советский человек был падок на всякие неофициальные слухи, а, по слухам, Лиля была одним из лучших тренеров в городе.
Лиля не могла взять всех желающих, у нее и так набралось две группы – восемь и двенадцать человек, не хватало ни лошадей, ни рук.
И тогда парковое начальство на свой страх и риск решило расширяться – нам привезли шесть новых лошадей и еще одного тренера, Иру.
Казалось бы, все так хорошо и замечательно, только вот новые лошади – это новые заботы, берейторов у нас, разумеется, не было, приходилось доезжать самим, а прибыли к нам два орловских рысака, один конкурный ветеран с травмированной задней и три заводские лошадки, выбраковка по породе, они вообще ничего не умели.
А Ира… Ну, с Ирой все было еще хуже, уж ее-то нельзя было доездить, а следовало бы.
Есть такие люди, прирожденные чемпионы, бойцы, чья единственная радость в жизни – побеждать, вот с ними очень трудно, договориться с таким человеком практически невозможно, ведь диалога для него не существует, только спор, а в споре не всегда рождается истина, зато всегда есть победитель.
Вот Ира была такой. Высокая, красивая девка, похожая на греческую статую – чистый профиль, тяжеловатые, словно вырезанные из камня, губы, большие глаза, вьющиеся волосы. Не кудряшки, как у Лили, а кудри.
Когда я увидела впервые, как она идет по двору в сопровождении трех легавых собак, поигрывая арапником, у меня упало сердце.
С тех пор как мы уехали от папы и стали жить среди чужих людей (родственников, извините), я быстро научилась вычислять, чего мне ждать от нового человека. А как же? Если знаешь, с кем имеешь дело, – не подставишься лишний раз.
– Хандец спокойной жизни, Геша. – Я плюнула с досады и добавила в сердцах: – Долбаная Артемида!
– Че, из наших, думаешь, из татар? Не похожа вроде…
– Артемида – богиня охоты в Древней Греции, – мы с Гешей занимались чисткой попон, дурной и тяжелой работой, и с удовольствием от нее отвлеклись на посплетничать, – вредная и злопамятная баба… Богиня-девственница, блин…
– Ну, эта краля на целку не тянет, – глубокомысленно заметил Геша. – Смотри, так и чалится к Джонику…
Мы с Гешей задумчиво наблюдали за тем, как Ира поводит плечами и улыбается нашему красавцу, Лимонадному Джо. Джо расплылся в дебильной улыбке и заиграл перед ней, как жеребец, – то волосы со лба уберет, демонстрируя изрядный бицепс, то подбоченится, то переступит.
– Думаешь, Лилю нашу заобидит? – спросил Геша.
– На Лилю у нее кишка тонка, а только жизни нам с отравой этой не будет, так и знай.
– Ну, чего ж поделаешь… И не все ж в меду купаться… А глаз у тебя, мал&#225;я, хороший, чистый рентген. – Геша ободряюще потрепал меня по холке, и мы вернулись к нашим делам. – Не ссы, порешаем как-нибудь…
Ира не обманула моих ожиданий, то есть ни на минуту, и атаку откладывать не стала.
Лиля собрала всех нас, детей, чтобы познакомить с новым тренером, и стала рассказывать Ире о наших занятиях, о распорядке на конюшне. Та снисходительно взглянула на нее сверху вниз (что оказалось несложно – Лиля была очень маленького роста) и холодно сказала:
– Про ваши сопли в сахаре я слышала, мне это неинтересно. Я пришла сюда делом заниматься, воспитывать спортсменов, конкуристов. Как-никак я мастер спорта по конкуру…
– Да неужели? – спросила Лиля, и лицо у нее сделалось совсем детское, удивленное, только в глазах плясали насмешливые искры.
Дети захихикали. Лиля и сама была мастером спорта, но никогда не говорила об этом с таким пафосом.
– Да, представь себе. – Ира не заметила подвоха и продолжала так же напыщенно: – И я не собираюсь лишать детей спортивного будущего, как это делаешь ты, Лилия. Твои танцульки на лошади – баловство, пустая трата времени…
– Хорошо, Ира, не будем тратить времени. Ты, наверное, хочешь посмотреть наш плац? Пойдем, я все тебе покажу.
Она энергично кивнула и, обогнав Лилю, пошла к плацу первой, ну его-то трудно было не заметить.
Плац у нас был новенький, с иголочки, просторный и с хорошим, упругим грунтом. Неподалеку за ограждением был навален пестрый конкурный конструктор – брусья, шлакбаумы, заборы, херделя, стойки.
Ире плац глянулся, но и тут она не смягчилась. Она, казалось, вовсе не умела расслабляться, голос ее звучал решительно и резко, но почему-то неубедительно. Меня это заинтересовало, и я стала приглядываться к ней внимательнее.
Ира словно играла роль или позировала для фотографий, которые потом собиралась показать друзьям – вот я на плацу, а это я на коне, тут я собачница и лошадница, а тут я среди восхищенных мужчин… Она была занята не столько делом, сколько тем, что производила впечатление, и все время бросала быстрые взгляды на окружающих, проверяя, насколько сильным это впечатление было.
Я ни разу до сих пор не встречала таких людей и бессовестно уставилась на нее. Ира вдруг перехватила мой взгляд и почему-то встревожилась. Я отвела глаза, но поздно.
– Кто эта девочка? Кто она? – указывая на меня арапником, спросила Ира.
– Это Глория, – ответила Лиля. – А это Юля, вот Алина, Паша с Денисом… Идите сюда поближе, дети. Ребята уже участвовали в соревнованиях, они все разрядники, у каждого есть своя лошадь, – с гордостью рассказывала она. – Глория и Юля показали лучшие результаты, хотя ехали с детьми гораздо старше их…
Мы с Юлькой переглянулись. Наши с ней победы были целиком и полностью заслугой лошадей, и мы обе это знали, да что там, все это знали.
Юлька шла на Тактике, том самом кривом жеребце. Тактик был великолепным конкурным конем, к нам он попал только из-за травмы, детский паркур был для него парой пустяков, он сам рассчитывал темп и прыгал и пронес Юльку нежно, словно великан на ладонях, – он очень ее любил.
Он был красивый, Тактик, такой красивый, что слезы наворачивались. Англо-текинец восьми лет, редкой буланой масти, высокий и сильный, с чуть длинноватой спиной и легкой, сухой головой – я могла смотреть на него бесконечно долго, как на огонь. Но Юлька поначалу немного стеснялась коня – из-за его полуслепоты. Юлька была как моя мама, ей хотелось, чтобы все было правильно и лучше всех, но она была и совестливой, как моя мама, поэтому не отказалась от Тактика, из жалости.
С ним пришлось непросто, он был нервным и дерганым, никак не мог привыкнуть к тому, что ничего не видит одним глазом, легко впадал в панику, а паникующий горячий жеребец в самом расцвете сил – это вам не игрушки.
Я думала, Юлька не выдержит и отступится (ну, я была не слишком высокого мнения о человеческом терпении), тем более что для вольтижировки конь не годился, да из-за глаза же, слишком уж был пугливым и ненадежным. Но Юлька не отступилась и даже как-то раз, проглотив гордость, подошла ко мне (а меня она недолюбливала, просто так, не сошлись) и сказала:
– Глория, ты… Ты мне не поможешь? Тебя Тактик слушается, а меня никак…
– Надо с ним гулять, – ответила я, – просто, в руках… Показывать ему манеж со всех сторон, в лес ходить, все места показывать… И он мяту любит, мяты ему достань. Я один раз дома чаю с мятой попила, так он мне в лицо все мордой лез, я голову себе сломала, пока додумалась, в чем дело… А за мяту он на все готов.
– Ты шутишь? – оторопело спросила Юлька.
Я покачала головой:
– Он просто всего боится, Юля, потому что не видит. Не знаю уж, можно его совсем успокоить или нет, но если он будет знать местность, в которой работает, и если он к тебе привыкнет, будет доверять, то он даст себя вести. Вот, смотри… – Я долго рылась в карманах, пока не выцарапала оттуда пару завалявшихся мятных листиков и яблоко. Растерла листики руками, покатала старательно яблоко в ладонях. Мы подошли к деннику Тактика, и я позвала его:
– Тактик… Мальчик, на-ка яблочко тебе…
Тактик затопал, повернулся, высунул морду в проем над дверью, жадно принюхиваясь, схрупал яблоко и поставил ушки.
– Ай ты моя умница, рыба-лада… Ну-ка, пойдем, пойдем…
Жеребец легко дал себя взнуздать и вывести на развязки, я взяла щетку, вторую вручила Юльке, и мы стали его чистить.
– Ща почистим и выйдем на круг. Видишь, он спокойно ко мне слепой стороной стоит, потому что голос знает… Это ему бухтеть все время надо, как Геша делает, во-о-от… Да, мальчик? Если ты будешь все время с ним заниматься, как я с Зоськой, он тебя полюбит. Только без уздечки не надо ездить, он паникер, понести может…
– Раз ты можешь, то и я смогу, – набычилась Юлька.
– Да дело не в тебе, – я продолжала мерными движениями чистить лошадь, – ты-то, на худой конец, всегда спрыгнуть можешь. А жеребец убьется, если вразнос пойдет. Из-за него уздечка нужна, понимаешь? Хотя сейчас он намного спокойнее стал, раньше его и вывести-то беда была… Ты погладь его, погладь, он любит, вон, под ганашами почеши… А связки как ему лечили, он же совсем больной приехал, помнишь? А коваля он как по пузу зимой вдарил? А теперь ничего, он молодец, выправляется, ему внимания надо.
Я болтала и болтала, а Юлька робко протянула руку к Тактику, чтобы его погладить. Тот отвел голову и стоял, неприступный, красивый и строгий, как архангел.
– Ничего, привыкнет, – успокоила я девочку. – Давай подседлаем, ты скажи ему что-нибудь пока, чтоб он к голосу привыкал.
– Тактик… Ты хороший… – сказала Юлька, а потом вдруг возмутилась: – Глория, я не могу болтать, как ты, без остановки.
– Шу-шу-шу, мальчик, тише, – зашикала я на встрепенувшегося коня. – Ты, Юль, за тембром следи, а говорить все равно что, хоть ругай, хоть до ста считай. Только лучше все же что-то путное, они слова запоминают не хуже собак… Ну дай ему сахару, что ли, и пойдем.
В манеже Лиля занималась с другой группой, так что мы пошли на пустой по тому времени плац.
– С ним в толпе ездить пока сложно, он и шарахается от каждого и в то же время не терпит, когда его кто-то обгоняет… Если другая лошадь галопом идет, то Тактик непременно тоже в галоп сорвется… Спортсмен, что поделать, лошади знаешь какие азартные?.. Скучно ему, Юля, он молодой, здоровый, ему бы работать и работать, а он тут у нас киснет… Эх, бедный ты мой мышоночек…
Мышоночек в полтонны с гаком ласково опустил ко мне морду и загугукал. Я прижалась к нему лбом на минутку, огладила и прыгнула в седло. Пока мы разминались, я продолжала рассказывать о Тактике:
– Видишь, он хорошо команду голосом слушает, не знаю почему, может, ему так спокойнее… Но он и тело слушает, и вообще, он хороший, мягкоуздый, ты поводом не груби поэтому, старайся на свободном идти… Галоп! Видишь, пошел, – я говорила уже на лету, жеребец поплыл по кругу галопом, – и не кусается, как раньше, и не сбрасывает…
– Тебя сбросишь, – завистливо, но не зло протянула Юлька, – ты же как клещ…
– Не-ет, это он сам не хочет. А с ним я мало занималась, у меня Зоська, я с ней все время. – Я пустила жеребца шагом, а когда мы поравнялись с Юлькой, остановила и спешилась. – Давай сама теперь.
– Я боюсь, – сказала Юлька. – Ты столько всего наговорила… Я теперь боюсь. Я не справлюсь…
Но Юлька справилась.
Вернувшись на конюшню после школы, я с удивлением обнаружила там Юльку (обычно после обеда занимались младшие дети и никого из наших не было).
Юлька, золотоволосая, капризная Юлька, ударявшаяся в слезы по любому поводу, с неотступным терпением и упорством стала работать Тактика.
Теперь мы околачивались у лошадей вдвоем. Юлька, повязав свои длинные, пушистые волосы цветастой косынкой («Мама жалуется, что пахнут конюшней», – стыдливо объясняла она), сама отбивала денник, сама стелила свежую солому своему Тюше, водила Тактика в лес в поводу, как собачку, и пыталась учить всяким штукам, как я учила Зоську.
– А покажи ножки, Тюша, покажи.
Тактик выгибал шею и начинал гарцевать, высоко вскидывая передние ноги.
– Ай бравушки, мой сладкий… А теперь поцелуй Юльку, ну. – Юлька подставляла щеку, и жеребец, смешно вытянув губы трубочкой, аккуратно прикасался к ней.
А когда Юлька заболела и две недели не появлялась на конюшне, Тактик обозлился и затосковал, протяжно ржал, метался по леваде, словно все выглядывал свою девочку, плохо ел, а в деннике злобно бил копытами по двери. Я успокаивала его как могла, но и сама впервые испугалась за Зоську – а ну как со мной что случится, что же с ней будет, с моей лошадкой?
Но потом подумала, что ведь у Тактика и раньше был кто-то, кого он любил, ведь он был чьей-то спортивной лошадью, и вот после травмы этот кто-то отдал его нам (а может, и сам покалечился так, что ездить больше не смог?), и Тактик привык же к Юльке. Значит, и Зоська привыкнет, все люди врут про эту одну любовь, просто им так нравится думать, что тот, кто их любит, не полюбит больше никого. Так спокойнее.
Юлька вернулась, но Тактик неожиданно сильно укусил ее за плечо и стал воротить от нее морду – обиделся. А она и тут не испугалась, стала с ним возиться пуще прежнего, и к тому времени, когда мы стали шагать кавалетти и прыгать первые препятствия, Тактик уже снова был ее.
Он был гораздо опытнее Юльки, настоящий профессор, и можно сказать, это он ее напрыгивал, а не наоборот. И Лиля ей говорила: «Расслабься и слушай лошадь, он сам все сделает, твоя задача – не мешать, не сбивать с темпа».
На соревнованиях Юлька с Тактиком поразили всех своей красотой и слаженностью, и к нам даже приезжали киношники – препротивная, шумная, наглая ватага, мы с Гешей гоняли их из конюшни вилами, потому что они орали, всюду лезли и пугали лошадей, – так вот, они приехали снимать Юльку на Тактике, на фоне заката, а как же, и Юлькины волосы трепетали на ветру золотым флагом, и она была похожа на молодую Годиву, только одетую, конечно.
Мы с Зоськой тоже показали себя неплохо, хотя Зоське было далеко до Тактика и по экстерьеру, и по учености, она была темная лошадка – в смысле совсем не спортивная лошадь, заводская, ничего не умела. Лиля учила нас обеих с нуля и сразу сказала, что от Зоськи не надо ждать больших спортивных результатов – слишком она мелкая, и спина у нее коротковата.
Но Зоська оказалась из тех редких лошадей «с глазами на ногах», которые, вопреки всем прогнозам, отлично работают в конкуре. Легкая, прыгучая (брала невысоко, туго подобрав ножки, оттого никогда не сбивала брусья, не цепляла их копытами), не закидывалась, бесстрашно шла на любое препятствие, обладала отличной координацией, быстро перестраивалась, что позволяло проходить любые связки уверенно. Она не была горячей лошадью, как Тактик, зато отличалась выносливостью, резвостью и целеустремленностью.
Я тоже никогда не волновалась на экзаменах, так что маршрут мы прошли четенько, как часы, без ошибок, без сбоев, ровно и красиво.
Были еще Паша и Денис, близнецы, бесцветные блондины двенадцати лет, но ездили они как дьяволы и в номерах выглядели сильно и ярко. Лиля, смеясь, говорила им: «В душе вы жгучие брюнеты».
Была еще Алина – девочка как девочка, ничего особенного, с темной короткой стрижкой и маленькими злыми ушками, мы ее называли Твердая Четверка – она никогда не делала больше того, что ей велели.
И вот теперь всех нас будет тренировать Ира, похоже.
Мелькнула обида – Лиля отдает нас, чтобы прикрыть малышей, так смертников пускали на вражеский дзот, но оказалось, что Ира будет нас учить только прыгать, а вольтижировкой мы и дальше будем заниматься с Лилей.
Тут я усомнилась, что Ира нас возьмет, любой приличный тренер предпочел бы набрать свою группу, а не морочиться с чужими ошибками, но Ира согласилась, в глазах ее блеснуло торжество победы, и я, подумав, поняла почему.
Лилю все очень хвалили на соревнованиях за то, что мы «крепко сидим». Оно и понятно – если человек чувствует себя уверенно, стоя на лошади, то уж, сидя в седле, он просто отдыхает.
А если нашим тренером по конкуру формально станет Ира, то ей и достанутся все похвалы, вот и весь секрет.
«Дура», – поставила я окончательный диагноз, и, к сожалению, со временем он подтвердился.

Глава 12

На тренировках Ира все время орала и хлопала бичом, называла нас тупыми и ленивыми. Ей, с одной стороны, хотелось, чтобы «ее» ученики превзошли всех, а с другой стороны, она не терпела, когда кто-то ездил лучше ее самой.
Я даже слегка сочувствовала ей: не так-то легко самому добиваться успехов, а если еще приходится все время следить за тем, чтобы другие их не добились, жизнь становится очень трудной.
Мы привыкли к тому, что с тренером можно поговорить, посоветоваться, сказать: «Мне неудобно так». Лиля говорила, что мы должны думать сами, учиться верно оценивать силы лошади, да и свои силы тоже. Ира же все время орала: «Заткнись и слушай, я – тренер, я лучше знаю!» – она сбивала с толку лошадей неумелым и неумеренным использованием бича и злила нас постоянными оскорблениями, а нам и так было несладко. Учиться у человека, который всего лишь изображает тренера, утомительно и бесполезно.
Лиля до поры до времен не вмешивалась, просто наблюдала, но потом Ира допрыгалась.
Мы работали связку из нескольких препятствий, а надо сказать, конкурную математику Ира знала на «пять», всегда все очень грамотно выстраивала, но вот людей и лошадей она не чувствовала, и, когда я послала Зоську, Ира оглушительно щелкнула бичом у кобылы над самым ухом, и та в первый раз закинулась.
– Ира, не надо так делать, – попросила я, оглаживая Зоську, прижавшую уши и рокочущую зло, – она сама знает, когда идти, ей не нужна помощь…
– Не смей меня учить! – заорала Ира. – Посыл!
Я пожала плечами и стала снова выводить кобылу на препятствие, а Ира, не дожидаясь, пока мы будем готовы, стоя опасно близко, вдруг хлестнула Зоську по брюху.
Завизжав и выкатив глаза, кобыла, отвыкшая от подобного обращения, резко поднялась на свечку, задев Иру передним копытом, самым кончиком, но прямо в лоб.
Ира отлетела в сторону, и ей очень повезло, потому что Зоська, визжа и вертясь на передних ногах, стала бешено отбивать по кругу задними. Я едва удерживалась на разъяренной лошади, но старалась разглядеть, что там с Ирой, сильно ли ей досталось.
Увидев, что к ней бегут люди – Геша, перепрыгнувший ограждение как гепард, Лиля из манежа, другие конюхи, – я залихватски свистнула и дала кобыле шенкель. Она рванула в дальний конец плаца, и мне удалось ее выровнять.
Зоська перестала беситься и пошла спокойнее, больше по привычке меня слушать. Но все еще гневалась, противно, визгливо ржала и дергала головой.
Устав уворачиваться от ее затылка, я прикрикнула: «Хватит уже, балда, ты меня ударишь! Мне больно! Больно!» – и лошадь угомонилась, слово «больно» она знала; правда, будучи в седле, я ни разу его не произносила, это была защита от излишних лошадиных нежностей, когда Зоська ласково, по ее мнению, прихватывала меня зубами.
Я стала проезжать Зоську, спокойно давая команды – «рысью, шагом, поворот, рысью», – но и сама, признаться, злилась не меньше лошади. Обидно, черт возьми, нарабатывать кобылу два года, чтобы потом какая-то дура одним движением все испортила.
Я все же посматривала в сторону дуры, но, заметив, что Ира сама встала и снова принялась орать, успокоилась.
Зоська перестала рычать, расслабила шею, уши приняли нормальное положение, и мы вернулись к Ире.
У нее на лбу наливалась лиловым полоса, но она стояла на ногах, и я вздохнула с облегчением. Зря. Бросившись к нам, Ира завопила:
– Ах ты сучка, сучка! Ты нарочно натравила на меня эту тварь! – и попыталась схватить Зоську за повод.
Зоська злобно щелкнула зубами, и я отвела ее от греха подальше. Глядя поверх голов на Лилю, я сказала:
– Мы нечаянно, Лиля.
И Лиля сказала:
– Я знаю.
– Мне надо Зоську попрыгать. Прямо сейчас. А то, боюсь, будут проблемы, – извиняющимся голосом добавила я.
Лиля, умница, кивнула и, подхватив Иру под руки, повела с плаца. Остальные потянулись за ними следом.
– Ну, давай, миленькая, вперед. – Я выслала Зоську, но она, как я и опасалась, не пошла, закинулась, стала злобно бить копытами и кружить на месте.
Огладив лошадь, я пустила ее галопом по внутреннему кругу, и мы спокойно прошли связку с другой стороны, потом вернулись к «опасному» барьеру и без отдыха прошли как надо. Потом еще раз. И еще раз, пока лошадь совсем не замоталась и с устатку уже перестала бояться.
– Все хорошо, девочка, хорошо. – Я спешилась, расседлала Зоську, повесила седло на ограду плаца, крепко растерла кобылу собственной курткой, и мы пошли шагом.
У конюшни все еще орала Ира, окруженная конюхами, и Зоська прижимала уши в ее сторону, так что я предпочла остаться на плацу, чтобы не нервировать лошадь еще больше.
Ира не унималась, и я позавидовала такой силе легких, но Зоська все еще вздрагивала от ее голоса, так что я плюнула, взгромоздилась снова на лошадь и, бросив седло, ни у кого не спросясь, направилась в лес.
Мы выехали на лесную тропинку, и дальше я пошла пешком, чтобы не перегружать кобылу. Мы шли рядом, и я скучным голосом отчитывала Зоську:
– Ну как тебе не стыдно так беситься… Ты же лошадь, целая огромная лошадь, ну ужалили тебя слегка, так что ж теперь, всех убить?
– Гы-гы-гы-гы, – отвечала Зоська и мелко кивала, как какая-нибудь извозчичья кобыла.
– «Гы-гы-гы-гы», – передразнивала я ее и повторяла движение головой. Зоська удивленно дергала ухом, а я извинялась: – Ну, я не знаю, что сейчас сказала, прости, так, для разговору просто…
Мы бродили, пока лошадь не перестала вздрагивать шкурой, а потом я пустила ее попастись, и в конюшню мы вернулись затемно.
Почти все разошлись, но Лиля сидела на скамеечке у конюшни и ждала нас.
Я виновато сказала:
– Сейчас я, – и провела Зоську в денник.
Геша ночевал в конюшне, и я сказала ему так же виновато:
– Она травы наелась, я не знаю, поить ее или чуть погодить… И за седло извини, что бросила…
– Ща по жопе дам! – пообещал Геша, принимая лошадь, но даже подзатыльника не дал, однако. – Иди на расправу, Лилька заждалась. Да оставь ты кобылу, иди уже, я сам.
– С Ирой все в порядке?
– Да что ей сделается, козе? Иди, сказал.
Я вышла и села рядом с Лилей повесив голову. Мы помолчали. Спускались сумерки, сверчки орали как бешеные, и не было совсем никаких сил на ненужные слова.
Юлька, оказывается, тоже осталась и кружила шакаликом поблизости. Увидев меня, она подошла к Лиле и мужественным голосом сказала:
– Если ты собираешься ругать Глорию, то я буду ее защищать. Она ни в чем не виновата, и Зоська не виновата, это все из-за Иры, я видела!
– Не собираюсь. – Лиля обняла меня за плечи и прижала к себе. – Я просто волновалась. А ты все сделала правильно, отработала лошадь, успокоила, да так быстро!
– Зато Иру я не успокоила… И она теперь будет к нам придираться. И бить Зосю. А с ней так нельзя, ты же знаешь. – Я шмыгнула носом.
– Ты и не должна была успокаивать Иру, Глория, – возразила Лиля. – Ира – взрослая женщина, тренер, а ты всего лишь ребенок. Очень ловкий, цепкий и умный ребенок, с этим не поспоришь, но, дорогая, временами ты слишком много на себя берешь.
– Я не хочу больше заниматься с Ирой, – вмешалась Юлька, – она пугает Тюшу, не только Зоську. А если и Тюша взбесится? Я не удержусь, как Глория сегодня… Я боюсь, Лиля, – закончила Юлька плаксиво.
– Иди-ка сюда.
Юлька подошла и села, а Лиля обняла ее свободной рукой.
– Послушайте меня, дети. Вы не можете заниматься только с теми, кто вам нравится. Ира права, если вы хотите и дальше работать в конкуре, вам придется уйти отсюда в другие школы. Мы ведь всего лишь кружок детской самодеятельности, к нам никто не относится серьезно, а вы уже совсем большие девочки у меня, вам надо двигаться дальше, если вы хотите добиться успеха в спорте. Вам придется сменить тренера, сменить лошадей. Тактик – прекрасный жеребец, но в конкуре, к сожалению, внешний вид лошади играет не последнюю роль. Да и Зоська… В легком классе она прекрасно справляется, может быть, пройдет и в среднем… Но хватит ли у нее сил, чтобы брать препятствия в высшем классе? Там полтора метра и выше, Глория.
– Мне насрать на спортивные успехи, я не брошу лошадь, – мрачно сказала я.
– Солнышко, я знаю, что конюхи все время бранятся, и ты учишься у них плохому, но все-таки следи за речью.
– Извини, Лиля…
– Неужели же все другие тренеры такие, как Ира? – проныла Юлька.
– Конечно, не все, детка, – сказала Лиля. – В русской школе слова «вы любите себя на коне больше, чем коня» считаются оскорблением. Мало кто из настоящих мастеров невнимателен к лошадям, но к ученикам, бывает, относятся очень строго. Не всегда можно так вот, запросто, поговорить с мастером. – Лиля погладила Юльку по плечу. – И Ирину любимую фразу «Я тренер, я лучше знаю» ты не раз еще услышишь. Спорт – это зачастую почти военная дисциплина.
– А сейчас-то что нам делать? – спросила я. – Юлька, ты же не собираешься прямо завтра уходить в другую школу?
– Никуда я не собираюсь от Тюши, – вздохнула Юлька, – мне тоже… э-э-э… накакать на спортивные достижения.
– «Любую лошадь и любую собаку можно научить чему угодно» – твои слова, Глория? – улыбнувшись, спросила Лиля.
– Условно, – нехотя согласилась я, – условно – да. Адика можно научить прыгать, но для конкура он не годится. И Монблан тоже. Можно научить, но зачем? Надо смотреть по способностям. А как я Иру отучу быть дурой? Сахаром ее кормить, что ли?
Юлька захихикала, а Лиля осуждающе – за «дуру» – покачала головой.
– Ладно, девочки, пора домой, поздно уже. Завтра я поговорю с Ирой.

Глава 13

Я притрюхала на конюшню рано-ранешенько, Геша еще и сена не давал. Он ходил сонный, позевывал, чесал то место, где у нормальных людей пузо.
– Ты вообще домой ходила или как? – зевнув и встряхнувшись спросонья, спросил он.
Зоська дрыхла в деннике, как дите, раскинувшееся по кровати. Вранье, что лошади спят стоя. Если им просторно и безопасно, они очень даже любят поваляться, поэтому и нельзя шуметь в конюшне – лошадь может испугаться, резко вскочить и травмировать себя.
Мы разнесли воду, Геша вдруг закапризничал и потребовал чаю, и, пока он разносил кашу, я пожарила яичницу в крохотной чугунной сковородке, вскрыла подрезанную дома банку дефицитного горошка, вытерла влажный от росы стол на улице, и мы сели завтракать.
Молодое солнце дрожало в рассветном воздухе, проснувшиеся псы, зевая и потягиваясь, лениво перебегали от столба к столбу, чтобы переметить свои владения, а потом брели к нам – вдруг чего со стола перепадет? Верещали утренние птицы, и было так хорошо и вольно, точно мы встречали утро не в городском парке, а в лесу.
Геша подобрал хлебом остатки яичницы и объявил, что умеет и любит хорошо пожить.
Я кротко с этим согласилась, оставила его допивать чай и просыпаться, а сама взяла Зоську на проездку в лес.
Вернувшись, мы не застали и следа утренней безмятежности: набежали дети, кто-то переодевался, кто-то седлал, собаки крутились у всех под ногами. Лиля сидела за столом и что-то рассказывала, кучка людей рядом заходилась от смеха. Ира стояла тут же, похлопывала плетью по голенищу и покрикивала на псов – она всегда приходила с двумя-тремя пойнтерами, ее отец был охотником так же, как мой, и она любила разглагольствовать о воспитании собак, – но псы, как и лошади, несмотря на грозный голос, мало ее слушались, повизгивали, когда она доставала кого-то плетью, поджимали хвосты, поглядывали на нее хитро и скоро снова принимались за свое.
«Нет никого упрямее трусливой собаки», – подумала я и подошла поздороваться.
Ира, подняв на меня тяжелый взгляд, разразилась истерическим криком:
– Что она здесь делает? Что здесь делает эта сука?! Пошла вон отсюда, чтобы ноги твоей здесь не было!!! Лиля, ты ее не выгнала? Меня что, никто здесь не уважает?!!
– Ира, Ира, успокойся. – Лиля потянула ее за руку и усадила рядом с собой. – Ну что ты кричишь на девочку, она же не нарочно! Она маленькая, просто не справилась вчера с лошадью, вот и все…
Это я не справилась с лошадью? Я?! Я очень кстати онемела от возмущения, поэтому успела заметить Лилин веселый взгляд и промолчала.
– А… Ну да… – Ира остыла так же быстро, как вспыхнула, улыбка ее лучилась самодовольством. – Я всегда говорила, что Глория не умеет обращаться с животными… И вот к чему привело это ее мерзкое сюсюканье. – Она скривила губы и противно запищала: «Ой-ой-ой, протрите ей седельце кружевным платочком… Ой-ой-ой, лошадке больно…» Лошадь – опасная скотина, ее надо держать в строгости, вот она вчера себя и показала. А таким мягкотелым слюнтяйкам, как ты, не место в спорте! Или ты научишься брать верх над лошадью, или…
Ирины пойнтеры совсем распоясались, пока хозяйка отвлеклась, напрыгивали на Зоську и лаяли. Та рокотала горлом, поджимала ноги, но играючи – она совсем не боялась собак.
Однако Ира, заметив это, схватила плеть, стала осыпать собак ударами и орать:
– Сидеть! Сидеть! Фу! Сидеть!
Собаки, прижав уши, испуганно косились на нее, прикасались на минуту задницами к земле, но тут же вскакивали и снова начинали лаять.
– Сидеть, я сказала! – Ира пнула одного из псов, и тот с визгом откатился в сторону, на остальных замахнулась плетью. Глаза ее превратились в щелочки, челюсти были стиснуты, и даже уши прижаты от злости.
И тут искрящийся, холодный, как лед, бес веселого гнева толкнул меня под локоть, и я негромко проговорила:
– Разве ты не знаешь, что не стоит подавать животному команду более двух раз, а лучше добиваться послушания с первого раза?.. Вот так: сидеть, Зося!
Зоська, кряхтя и фыркая, медленно подогнула задние ноги и грузно опустилась на круп. Собаки шарахнулись в стороны, Зося же села чуть набок, растопырившись и вывалив брюхо, как щенная сука в жару, вытянула шею, задрала верхнюю губу, обнажив огромные зубы, и длинно, издевательски заржала – она всегда так делала, выполняя этот трюк, то ли оттого, что усилия ее увенчались успехом, то ли оттого, что люди обычно смеялись, глядя на сидящую лошадь, а лошади, как и кошки, склонны к подражанию. Но в этот раз лыко было в строку.
Все рассмеялись, как всегда, захлопали, только Ира застыла, выронив плеть и открыв рот.
Из конюшни вышел Геша и разрядил обстановку:
– О! Обратно цирк! А работать кто будет? Ну-ка, пошли!
Конюхи, ворча, встали и поплелись к конюшне, а Геша взялся за меня.
– Потянет связки кобыла – шкуру с тебя спущу! – пригрозил он, отвесив мне очередной подзатыльник.
Я стала поднимать лошадь. Лиля увлекла куда-то Иру, а та послушно шла за ней и все оглядывалась на нас с Зоськой – как пятилетняя девочка, которую уводят от слона.
Бесенок гнева отлетел, и я пожалела о том, что сделала. Не стоило наносить удар по самолюбию Иры, да и о своем самолюбии я подумала с неприязнью. Вот ведь я и не знала, что горжусь, как дурочка, своим умением ладить со зверями, а стоило Ире меня задеть, и – нате вам! – я стала доказывать, какой я молодец, не стерпела. И Лиле игру испортила, ведь она наверняка что-то задумала… Эх…

Но я недооценивала Лилю.
В тот день у нашей группы не было тренировки, и Лиля занималась с малышами. Хлопоча во дворе и в конюшне, я мельком видела, как она что-то говорила Ире, а та, вопреки своему обыкновению, не кричала, не спорила, а молча слушала.
Они разговаривали долго и вместе уехали после занятий, хотя обычно Ира любила сидеть на конюшне до вечера, флиртуя и болтая с конюхами, чем ужасно злила Гешу – у нас не было заведено бездельничать.
На следующий день на тренировке Ира никого не обидела, не обозвала лентяем и придурком, была тихая, строгая и значительная, я бы сказала, как монахиня или христианская святая, если бы видела вживую хоть одну.
Мы все переглядывались и хихикали, не понимая, в чем дело.
– Ее что, инопланетяне подменили? – шепотом спросил Пашка, и все рассмеялись.
– Отшагайте лошадей и возвращайтесь, – распорядилась Ира, после того как мы закончили тренировку. – У нас будут теперь теоретические занятия.
Когда мы пришли, Ира рассадила нас по лавкам вокруг стола, на котором лежала большая картонная папка. В папке были фотографии всадников (по большей части – самой Иры) и рисунки со схемами положения всадника во время прыжка. Довольно хорошие. Оказалось, что Ира, до того как поступить в институт физкультуры, училась в архитектурном и сегодня всю ночь рисовала, чтобы подготовить занятие.
Мы уважительно притихли, а она вдохновенным голосом стала рассказывать нам о истории конкура, о Каприлли и Филлисе, говорила, что теперь мы будем ходить не только на соревнования, но и на тренировки мастеров, чтобы учиться. Конечно, она не удержалась и сказала, что главное – правильная посадка, а мы все сидим как попало, но она будет самоотверженно учить нас и исправит, что сможет.
Никто из нас не рассмеялся и не произнес ни слова. Алина была молчаливой, Юлька – слишком вежливой, а близнецы и я – достаточно циничными, чтобы хватило ума не говорить взрослому то, что он не хочет слышать.
Лиля учила нас хорошо. То есть она тоже много рассказывала, мы любили ее слушать, но учила так, как это принято у гимнастов, «руками» – прижимала коленки к лошади, распрямляла спины, ставила локти, чтобы мы почувствовали правильное положение тела и потом могли сами контролировать себя.
Она говорила, что мы должны слушать свое тело – не всегда стильная езда бывает результативной, а мы все были детьми, слишком маленькими и легкими для конкура, и мало чем могли помочь своим четвероногим товарищам в смысле баланса, могли только не мешать.
Нас всех учил прыгать Тактик, самый опытный конкурный конь на конюшне. Благодаря Юлькиной неусыпной заботе он выправился, и у нас была возможность работать с ним без узды, на кордео или держась за гриву – чтобы почувствовать, как лошадь вытягивает шею на прыжке, и не сбивать ее неумелым управлением.
– Тактика не надо учить, он профессор, сами у него учитесь, – смеялась Лиля.
Лиля научила нас учиться у кого угодно, благодарно склевывать крошки знаний из любых рук, поэтому мы молча и внимательно стали слушать Иру – ведь не зря же она мастер спорта, пусть это и было предметом насмешек у нас, но мы смеялись не над ее мастерством, а над тем, как она говорит об этом.
Следующая тренировка прошла так же спокойно, Ира много прыгала сама, объясняя нам все тонкости, и только изредка, когда кто-то из нас делал все слишком хорошо, в ее взгляде мелькало прежнее недовольство.
– Как же она изменилась, – сказала мне Юлька в раздевалке. – Правда, здорово?
– Никак не изменилась, – я пожала плечами, – просто играет другую роль.
– Ты иногда говоришь странные вещи, Глория, – заметила Юлька с осуждением. – Нельзя так.
– Точно, – кивнула я, и Юлька успокоилась. Но я-то согласилась с тем, что нельзя столько болтать, лучше оставить свое мнение при себе.
На самом деле я думала, что Ириного увлечения новым образом надолго не хватит и скоро она станет прежней. Я не сомневалась, что суть не изменилась, чемпионы не умеют учить, у них это называется «растить конкурентов», ну и какой чемпион в здравом уме станет это делать?
И еще меня снедало любопытство – что же, что Лиля ей сказала?
И я решила просто спросить. Лиля ответила вопросом на вопрос:
– А ты как думаешь?
– Я не знаю…
– Я сказала, что сама училась у разных тренеров понемногу и поэтому не могу дать вам должной теоретической подготовки. Что без ее знаний и опыта нам не обойтись. Что только она сможет вывести вас из тьмы невежества. – Лиля лукаво улыбалась. – Что вы всего лишь неразумные дети, неразумные и не очень способные, так что ей придется быть терпеливой с вами, ослятами, но я уверена, она справится с этой благородной миссией, ей и не такие трудности по плечу…
Мне не особенно понравилось то, что я услышала, и, поразмыслив, я снова спросила:
– Лиль, а… разве можно хвалить человека, если не за что? Или ты ее обманула? – Признаться, ни один из вариантов мне не нравился. Я считала, что хвалить надо за дело, а обманывать нехорошо. Нет, сама-то я легко врала – в критических обстоятельствах, если ленилась с кем-то долго объясняться или если не уважала и ни в грош не ставила собеседника, но себя я и не считала хорошим человеком, а Лиля – совсем другое дело…
– А что бы ты сделала? – с интересом спросила Лиля, а я, не задумываясь на этот раз, ответила:
– Выгнала бы к чертовой матери… Ой, извини, Лиль… Выгнала бы, слишком много возни и никакого толку…
– Ну да, Ира тоже хотела тебя выгнать. Молодцы вы, решительные девушки.
Я смутилась.
– Руганью от человека ничего не добьешься, – сказала Лиля, – только разозлишь. Ты ведь не бьешь лошадей, правда, Глория?
– Ну, да… Но наша русичка в школе ужасно ругается, ее все до смерти боятся и делают домашние задания как миленькие…
– А если вашу русичку хватит удар или она уйдет в другую школу, вы что же, по-прежнему будете делать домашние задания как миленькие?
– Нет, – ответила я, – я терпеть не могу русскую литературу. Мы все терпеть ее не можем. – Тут я поняла, о чем говорила Лиля, и от удивления даже приоткрыла рот.
Лиля кивнула:
– Вот видишь. На самом деле и люди, и животные добровольно делают только то, что хотят. А то, что не хотят, они делают от страха или за какую-нибудь награду.
– Как лошади? За сахар и яблоки?
– И за доброе слово, и за ласку. Но, знаешь, если перестать запугивать или хвалить, и лошадь, и человек перестанут делать то, что хочешь ты, и вернутся к тому, что хотят они сами.
– Поэтому надо выбирать занятия по способностям, да? И тогда им не надоест. Я же говорила!
Лиля кивнула и улыбнулась мне. Она была очень терпеливой.
Мы уселись на ограду плаца и стали наблюдать, как Ира гоняет Юльку на Тактике. Юльку она невзлюбила еще больше, чем меня, – слишком уж та была хороша, – и сейчас говорила ей гадости, якобы замечания тренера, но Тактика не трогала, ни боже мой.
– Все-таки хорошо, что она перестала распускать руки, – сказала я. – Тактик бы ее просто затоптал… Лиль, а ты думаешь, если Иру хвалить, то она станет хорошей?
– Солнышко, а бывают плохие лошади?
– Нет, бывают лошади, которые не подходят нам по характеру. Вот я не люблю Напалма, а Пашка с ним сработался. Или дурноезжие лошади – это чаще всего умные кони и с сильной волей, но их обижали, или неправильно кормят, или еще чего-нибудь… Ну что-то есть, что их беспокоит, как камешек в подкове, вот они и защищаются так. – Говорить о лошадях мне было гораздо проще, чем о людях, и я распелась: – Тот же Тактик или Зоська… – Тут я невольно вспомнила Зоськиного названого братца, Адидаса.
Они были с одного завода, заездили их года в полтора и сразу продали. Зоська с Адиком пошли по рукам – школы, прокаты, где они, как видно, хлебнули лиха.
Когда они попали к нам в конюшню, Зоська была злой, как крыса, а вот Адик, тихий и покорный, был как погасший огонек.
Они были похожи мастью, золотисто-гнедые, с белыми носочками, только у Зоськи еще звездочка во лбу. Оба так и не выросли как следует от того, что их перегружали работой по малолетству, но Зоська была стройной и долгоногой, а Адик – коренастым, как медвежонок, невысокликом.
У Геши в руках Адька перестал болеть, сделался упитанным и пушистым, но так и не повеселел. Он понуро шел, куда вели, и делал, что велели. Он не любил, когда его гладили, и другие жеребцы – даже интеллигентный Тактик – так и норовили накинуть ему задними или куснуть, «добить», по выражению Геши.
Адик чувствовал себя хорошо, только забившись в угол денника, поближе к Зоське, которая чесала ему холку, просунув морду сквозь решетку (они стояли рядом).
Он был послушным, Лиля легко обучила его брать препятствия, но Адьке не хватало куражу, и как мы его ни обхаживали, он так и остался самым грустным коньком на конюшне.
Я встряхнула головой и подумала: уж лучше быть злой, как Зося, чем так вот, как бедный, забитый Адидас.
– Нет, плохих лошадей не бывает, это точно… Если лошадь делает гадости, значит, у нее есть на то резоны, – сказала я.
– И люди так же, – заметила Лиля, – просто их резоны бывает труднее понять..
– Ну, не знаю… – Я почесала нос. – Знаю точно только одно: на этих соревнованиях мы пролетим…
В какой-то мере это беспокоило всех – и близнецов, и Юльку, и Алину.
Мы были слишком малы для того, чтобы тренироваться самостоятельно. Слишком низкий класс, и все это понимали, а Ира больше задавалась, чем учила нас, так что мы боялись опозориться на зимнем конкуре.
– Ну, это мы еще посмотрим, – сказала Лиля. – Вот вам бы с Юлей следовало поездить пока на других лошадях. – Уловив мой невольный протест, она объяснила: – Вы теряете навык, Юльку катает Тактик, да и ты слишком доверяешься Зоське на препятствиях, совсем сама думать перестала. Надо устроить пересменку на пару месяцев, встряхнуться, это всем пойдет на пользу.
– Ира не разрешит.
– Разрешит. – Лиля поймала мой унылый взгляд и добавила: – Не так-то легко найти другого тренера, солнышко, к нам, понимаешь ли, никто не идет… Геша (а Геша всех знает), вроде бы отыскал какого-то дядьку, говорят, он редкий мастер, да и вольтижер отличный, но он где-то за границей до марта… Кроме того, по слухам, он тоже не сахар… Наездник прекрасный, а человек скверный, высокомерный и скандальный. – Лиля вздохнула и задумалась, я же, представив кого-то еще гаже, чем Ира, сморщила нос и решила, что на сегодня с меня хватит паршивых новостей.
– Пойду, а то Геша заругается, что я бездельничаю.
И я припустилась к Геше – вот уж с кем было легко и понятно, и не надо ни о чем договариваться, а Лиля подошла к Ире.
Через короткое время в конюшню влетела Юлька и, давясь слезами, сказала, что у нее отнимают Тактика.
Геша сунул Юльке яблоко и велел для начала подобрать сопли, а то у коней мокрец будет, я же сказала, что плакать не надо, это не взаправду, а военная хитрость, и пересказала наш с Лилей разговор.
Юлька чуть успокоилась, всхлипывая, быстро сгрызла яблоко, и я скормила ей еще мытую морковку, холодный пирожок с рисом и горсть сухариков из ржаного хлеба – все, что нашлось в карманах. Я свято верила в благотворное влияние приема пищи на психику.
– Пусть Тактик опять всех поучит, – сказала я, пока Юлька хрустела сухарями, – а то Лиля говорит, что мы класс теряем.
– Да уж, пусть хоть Тактик… От Иры толку мало, – сварливо заметила Юлька. – А у тебя больше нет сухариков?
– Только сено осталось. – Я сунула ей под нос несколько сухих травинок, и мы обе рассмеялись.

Глава 14

Через несколько дней мы все, обменявшись лошадьми, вполуха слушали Иру, шушукались, давая указания, глядя друг на друга ревниво и недобро.
Пашка, стоявший рядом, тихо бубнил, скосив в мою сторону рот:
– И не лезь к Напалму со своими штучками, понятно тебе? Из Зоськи вон собаку какую-то сделала, а мне собака не нужна, мне конь нужен. Понятно?
– Да понятно, чего пристал? – Я говорила так же тихо, практически не разжимая губ. – Но ты тоже, знаешь… Хлыстик свой можешь сразу себе в задницу засунуть… Только тронь Зоську, она тебя просто разорвет… И повод не дергай…
– Да я дите, что ли, поводом грубить? – оскорбился Пашка. – А то я твою собаку норовистую не знаю? Буду нежным, как пух… Винни-Пух. – И мальчишка захрюкал, стараясь сдержать смех.
– Кабан Пятак, – немедленно прокомментировала я, и Пашка, не сдержавшись, заржал в голос.
– Кузнецов! Выйди из строя! – тут же заорала Ира.
Пашка с Денисом переглянулись и синхронно сделали шаг вперед. С безбровых, бесцветных, совершенно одинаковых лиц на Иру уставились две пары ничего не выражающих светлых глаз. Близнецы умели выглядеть жутенько, если хотели, было в них что-то паучье.
– А ты чего вылез? – напустилась Ира на Дениса.
– Вы сказали «Кузнецов», – невыразительным голосом ответил тот, глядя ей в переносицу. – Я – Кузнецов.
– Как же вы мне надоели, – с горечью сказала Ира. – Придурки… тупые ничтожества… и еще не слушают… Это же позор, позор! Вы ничего не умеете, и нам придется начинать все заново… Будете ездить как начинашки на разных лошадях… Ничтожества, тупые, тупые, упрямые ничтожества…
– Хватит, Ира, не надо так с детьми. – В первый раз я видела, чтобы Лиля говорила без улыбки. – Начинайте разминку, вы, Кузнецовы. – Тут она все же улыбнулась нам всем, послушно взметнувшимся в седла, и отвела Иру в сторону.
«Почему я должна с ними нянькаться?» – последнее, что я услышала перед тем, как вывести Напалма на круг.
Я с сожалением подумала, что Лилина теория терпит крах, что Ира, может быть, и не плохой человек, но ведет-то она себя как плохой, и в чем тогда разница?
Я много читала Шекспира (его очень любил мой папа) и думала, что все знаю о злодеях.
Нет, Лиля зря надеется, что с Ирой можно сладить, ничего такого не будет. Я читала пьесу «Тит Андроник», и вот там был один злодей, Аарон, и даже когда его зарыли в землю, он держался храбро и не отступился от своих злодейских мыслей (чем вызвал, признаться, невольное уважение), и ничего нельзя было с ним поделать.
Вот и с Ирой ничего нельзя поделать, ни добром, ни хитростью, потому что она хочет только одного – быть лучше всех… Нет, не так, она хочет, чтобы все остальные были хуже, чем она, и чтобы все ей, Ире, подчинялись… Как глупая, жадная старуха из «Золотой рыбки».
В Ирином мире всем остальным людям была отведена роль зрителей, с восторгом глядящих на нее, Иру, и если кто-то пытался покинуть зрительские трибуны и заняться своим делом, Ира злилась.
Мне это было не по душе, совсем не по душе. Если свинья ведет себя по-человечески, ну в цирке например, все находят это забавным, но нет ничего забавного в том, что человек ведет себя по-свински.
Лиля – очень добрая, а я – нет, я злая, как Зоська, и, черти бы уже съели эту Иру, я не хочу больше иметь с ней никаких дел и находить общий язык, вот так и скажу Лиле…
Я задумалась и совершенно напрасно, ведь я ехала не на Зоське, которая меня и сонную не уронила бы, нет, подо мной шел Напалм, и у него не было никаких причин меня беречь.
Наш плац вплотную примыкал к крытому манежу, с одной стороны ограждение замыкала бетонная стена. Вот в эту стену Напалм, замысливший коварство, пока я ловила ворон, и шарахнулся боком со всей дури.
Благодаря неизвестным, но милостивым богам, я успела в последний момент убрать ногу. Напалм не оставил попыток избавиться от меня. Почуяв, что я потеряла стремя, он радостно заскакал козлом по плацу.
Я бросила и второе и пару минут салютовала жопой всей группе при каждом Напалмовом прыжке.
Протанцевав тур безумного вальса (раз-два-три-прыг! Раз-два-три-прыг!) по плацу, с болтающимися стременами и беспросветно укрепившейся почти на холке мной, Напалм встал на свечку.
– Ай молодец! Ай умница! Танцуй, танцуй, мальчик. – Я не останавливала его, напротив, вздергивала на свечку снова и снова, хотя удержаться без стремян было трудно.
Напалм, опешив от незаслуженной, на его взгляд, похвалы, встал как вкопанный, тревожно поводя ушами.
«Что это? Это за что «молодец», я не понял? Нет уж, лучше я пешком пока постою», – именно так он мог бы думать, если бы знал столько слов.
– Ну я же тебя просил! – Пашка подъехал к нам на Зоське, которая шла под ним разнузданно, как пьяный матрос, что ищет драки. – Без этих твоих штучек!
Зоська попыталась укусить Напалма – так, из ревности, Пашка грубо ее осадил, она извернулась и куснула Пашку за кончик сапога.
– Зараза!!! – взвыл Пашка и выдернул ногу из стремени, вследствие чего мы имели удовольствие наблюдать тот же танец, только на этот раз дамы приглашали кавалеров.
Пашку тоже было хренушки из седла вытряхнуть, так что, понаблюдав некоторое время из вежливости, как моя девочка смотрит искоса, низко голову наклоня, и при этом шарашит задними, я свистнула, подзывая лошадь.
Зоська как ни в чем не бывало прибежала ко мне своей утиной, вперевалочку, рысью, и я, смеясь, спросила у Пашки:
– Ну что, квиты?
– Ой-ой-ой, – ответил он, потирая зад, – самые что ни на есть вредные у нас лошадки, да?
– Эх… Да. – Я погладила Зоську по храпу и сказала: – Работать! Давай работать, детка, не дуйся…
И Пашка отвел ее, пока они не подрались с Напалмом.
Лошади у нас действительно были самыми вредными из всех, не в пример воспитанному Тактику, которого каждый раз теперь провожали с плаца аплодисментами (это Лиля завела такую традицию – для лучших лошадей и наездников, отличившихся на тренировке).
Зоська спокойно шла под Денисом и Алькой, которые и сами были спокойными, бессовестно таскала Юльку, которая ее боялась, и дурила под хулиганом Пашкой.
А Напалм… Ну, у него была домашняя кличка Гастрит из-за неладов с желудком, как у всех прикусочных лошадей, и от этого уровень мизантропина в крови был повышенный.
Кроме того, Напалм был жеребец и, как жеребец и мизантроп, любил иногда устроить всаднику холокост – просто, чтобы тот не зазнавался.
Он дал мне еще жизни и на следующей тренировке, но польза от нашего союза тоже, несомненно, была. Как и говорила Лиля, я слишком привыкла полагаться на Зоську, Напалм же был совсем другой. Он неплохо прыгал, но только под управлением всадника.
Всадник – штурман, всадник должен рассчитать прыжок и дать сигнал.
В первый раз, на радость Ире, мы прошли скверно. Я прохлопала ушами, и Напалм сбил брус.
– Огладить коня. Еще раз, – спокойно сказала Лиля.
На этот раз мой задремавший было внутренний метроном включился, я рассчитала, что Напалм крупнее, чем Зоська, да и задние ноги у него болтаются на прыжке, и выслала коня верно.
Но уронил меня вовсе не Напалм, уронила меня Песенка, Песня Хлебороба, Алькина лошадь.
Если бы Песенка родилась не кобылой, а женщиной, она была бы похожа на Нонну Мордюкову, героиню советских фильмов, часто игравшую деревенских женщин и донских казачек.
Мощная, широкая в кости и себе на уме, а может, даже задумчивая или мечтательная, Песенка была помесью верховой и орловского рысака, обладала недюжинной силой и несомненным чувством собственного достоинства. Временами, правда, она выходила из этой своей задумчивости и могла выкинуть какую-нибудь пакость, – например, всадника из седла.
Вот и в тот раз Песенка вдруг взбрыкнула на маршруте, а я, самоуверенная дура, все же выслала ее на препятствие.
Лошадь потеряла ритм, прыгнула слишком рано, зацепилась передними копытами и полетела кувырком.
Меня вынесло из седла, я пролетела несколько метров и гулко грохнулась оземь.
Электрический разряд боли пробежал по телу и взорвался в голове вспышкой белого мучительного света.
«Мама…» – подумала я, уплывая в невесомость, но увидела почему-то папу. Он выглядел довольно глупо в плаще и шляпе, и я подумала: «Откуда она у него? Он никогда не носил шляп, никогда, ему совсем не к лицу». Папа снял шляпу, наклонился ко мне с улыбкой и сказал: «Просыпайся, маленький, тебя ждут».
Я открыла глаза и попыталась сесть. Сознание вернулось, но не слух, меня буквально оглушило падение, в голове словно гудели высоковольтные провода – оммммм… оммммм…
Я с трудом повернула голову и увидела Песенку, неподвижно лежащую на боку.
Меня встряхнуло от ужаса, что лошадь погибла или искалечилась, я бросилась к ней, но голова закружилась, колени подогнулись, и я снова упала.
Страх был так велик, что я проворно поползла к кобыле на четвереньках, оглядела ее, ощупала ноги. Она подняла голову и посмотрела на меня бессмысленным взглядом – лошадь была цела, ее оглушило, так же как и меня, вот и все.
Я отползла в сторону, чтобы кобыла, поднимаясь, меня не задавила, и, когда она, покатавшись на спине, встала на ноги, меня охватила эйфория.
Жива! Песенка жива и цела, и я цела! Как хорошо!
Чьи-то сильные руки ощупали меня, я повернулась и увидела Гешино лицо очень близко. Он беззвучно шевелил губами.
Я встряхнула головой, сплюнула чуть солоноватые кровавые сопли, а потом еще и высморкалась по-босяцки, в два пальца. Шлюзы открылись, в уши хлынули звуки мира.
– Цела? – эхом спрашивал Геша. – Мал&#225;я, ты цела?
– Нормально. – Я расплылась в глупой, счастливой улыбке, Геша подхватил меня на руки и куда-то понес.
– Растяпа! – звучал где-то далеко-далеко Ирин голос. – Она сама виновата!
Точно, растяпа и есть, все еще в эйфории миролюбиво подумала я, но Песенка цела, и я цела… Хорошо…
Я слышала какие-то голоса, кто-то подбегал, тряс меня за руку, но голова все еще кружилась, я пристроила ее Геше на плечо и закрыла глаза.
Он принес меня в свой кабинет, положил на лавку, вытер мне лицо и руки влажной ветошью, накрыл чистой попоной, сунул под голову наволочку, набитую сеном.
В дверь протиснулась Лиля.
– Геша, ты в «травму» позвонил? – спросила она.
– Не надо в «травму». – Я говорила чуть хрипло, но вполне уверенно. – Нормально все… отлежусь.
– Нет, солнышко… – начала Лиля, но тут Геша налетел на нее как тщедушная наседка и стал выпихивать из кабинета:
– Ты иди, Лиль, не дергай ее… Я сам все. Ща компрессик сделаю, чайку, пусть отлежится чутка, а ты иди работай.
– Да как же я пойду, Геша, ты что!
– Лиль, – опять влезла я, – меня мутит и голова кружится. И все. Сотрясение, ну и чего, в первый раз, что ли? Я правда посплю, ладно? А то сейчас приедут, потащат куда-то…
– Во, и я говорю – оставь дите в покое, пусть очухается… – Геша все же вытолкал Лилю из кабинета и вышел сам, перед этим погасив свет.
Я, засыпая, слышала, как они шипели друг на друга за дверью, ругались и спорили.
Судя по тому, что я спокойно проспала несколько часов, победил Геша.

Я проснулась от того, что кто-то положил мне руку на лоб. Открыв глаза, я увидела Гешу, он был не в обычной своей растянутой мастерке, застиранной до бледно-василькового цвета, а в клетчатой рубашке, невыносимо застегнутой под горлом, и кургузом, как у Чаплина, пиджачке.
– Свиданка? – спросила я, подразумевая его парадную форму одежды.
– Не-е-е, ща домой тебя повезу. Ты как вообще? Встать сможешь?
Я села, протерла глаза и осторожно помотала головой. Мозги плескались внутри, словно вязкий кисель, все тело болело, но терпимо. Я рискнула встать, голова не кружилась, коленки не схлопывались, как перочинный ножик, состояние можно было признать приемлемым. Я всегда быстро восстанавливалась после травм; Геша знал, что делает, когда велел Лиле оставить меня в покое.
– Все нормально, Геш.
– Ну и хорошо, хорошо. Вот я тебе сейчас водички сварю, чайку попьешь, пока я сбегаю тачку поймаю.
– Ага… Только, Геш… До самого дома не довози, где-нибудь поблизости там меня высадишь, а то матушка всполошится.
– Ну, матери-то все равно надо сказать… И она ж у тебя доктор, пусть сама и посмотрит че как или сведет к кому…
– Не-а, маме никак нельзя говорить, она знаешь как визжать будет? – нахмурилась я. – Ей лишние волнения, мне неприятности, и на фига это надо? Со мной нормально все.
Геша задумался, потирая подбородок, а потом весь расцвел от какой-то удачной мысли.
– О! Я Романычу ща позвоню… И не криви рожу, травма есть травма, надо к доктору по-любому. Вон как тебя всю перекособенило, я боюсь, как бы ты еще и ребра не переломала…
Я вздохнула и полезла обратно под попону, это был знак, что я согласна с Гешиным решением. Конечно, деда я любила, но не настолько, чтобы посвящать его во все свои дела. Так я любила только Гешу, а может быть, и никого, но в данном случае дед – это был компромисс.
Я снова устроилась в своем уютном гнезде, а Геша снял трубку старенького телефона, постучал ею об стену (контакты там отходили) и стал набирать номер.
Через двадцать минут дед на казенной машине с заспанным шофером был у конюшни.
Они с Гешей деловито выпутали меня из теплых тряпок, снова ощупали, как лошадь, заставили глубоко дышать и поднимать руки.
– Да нет там перелома, и даже трещины, просто ушиблась! – вспылила я, вырываясь из теплых, цепких лап.
– Ладно, ладно, не кипятись… Ишь, спартанец… Иди сюда, лисенятко, к доктору поедем. – Дед завернул меня в попону и взял на руки.
– Маму не жалко? – спросила я, когда мы с дедом устроились на переднем сиденье «Волги». – Ей же сразу донесут…
– В казармы, Саша, – сказал дед шоферу, – к военному врачу поедем, я со Славиком договорился. – Славик – это был дедов однополчанин, тот самый генерал-майор. – У них там в госпитале строжайшая секретность. Матерь твою волновать не будем, это ты верно рассудила.
Шофер неодобрительно дернул ухом, и дед объяснил:
– Сердце у дочки больное, Саша, чуть что – сразу корвалол глотает, а девка, сам видишь, боевитая, вся в меня, так что мы все по-партизански, тихохонько… А и то – не сидеть же дитю на привязи…
Саша кивнул и поддал газу, мы доехали очень быстро.
Сонный солдатик проверил у деда документы и долго вел нас по унылым, крашенным серой краской коридорам, тускло освещенным лампами так называемого дневного света.
Солдатик отворил очередную дверь, и мы очутились в госпитале – запах больницы ни с чем не перепутаешь, кроме того, за столом у входа сидел мрачный человек в белом халате, он и повел нас дальше.
Поплутав еще немножко, мы остановились у белой облезлой двери, мрачный постучал, нажал на ручку и жестом предложил войти.
Из-за стола нам на встречу поднялся невысокий (по сравнению с дедом, конечно), лысый как колено крепыш с бычьей шеей, победно выпирающей из воротничка халата.
Отсутствие волос компенсировали густые и черные, как щетка для ваксы, усы. Когда он говорил, усы смешно шевелились.
– Здравствуйте, Николай Романович, – любезно сказал лысый (или усатый?) и пожал дедушке руку. – Давайте сюда вашего башибузука… О, да ты девица? А мне Бронислав Аркадьевич сказал, внук ваш упал с лошади…
– Внучка у меня, одни девки в роду, – сказал дед, а я уточнила:
– С лошадью.
– Что? – не понял усатый (или лысый?).
– Не с лошади, а с лошадью, – терпеливо повторила я. – Мы вместе упали.
– Ах вот как… Но верхом-то ты была, надеюсь? Не лошадь?
Я промолчала. Вот без чего бы я точно обошлась – так это без тупых шуток на мою больную голову.
Дед так и принес меня в попоне, врач отпустил пару шуток и по этому поводу. Я могла бы сказать ему в ответ что-нибудь гадкое, но мне не хотелось. Во-первых, человека все же подняли среди ночи, он, хоть и дежурный врач, как я поняла, но мог бы спать да спать, если бы не мы, а во-вторых, от него пахло, как от папы на ночных дежурствах, – антисептиком, дорогим одеколоном, крахмалом и усталостью.
Не переставая шутить, врач взял меня у деда из рук, посадил на топчанчик, осмотрел, посветил фонариком в глаза, пощупал пульс, потом велел снять майку, и провел беглую проверку целостности моего организма.
– Так, так… – Он снова сел за стол и стал что-то быстро писать, попутно говоря деду: – Ну что сказать? Кости целы, гематомка обширная на боку… Были бы мозги – было бы и сотрясение… А так – ничего страшного… Полный покой, пусть полежит дней пять, пустырник подавайте… Будут головные боли или еще что – сразу ко мне, вот телефон, звоните…
Дед кивал, а я возмутилась:
– Пять дней?! Да я свихнусь раньше!
– Свихнешься – в дурдоме закроем, – не поднимая головы от своей писанины, спокойно сказал врач, и тень детских страхов холодком скользнула по загривку. – Вот, – он протянул деду бумажку, – я тут понаписал кое-чего на всякий случай, но вы не залечивайте, мартышка ваша на удивление крепкая и сильная, сама отойдет, главное – полный покой.
Я злобно фыркнула и закатила глаза.
– Так, слушай сюда. – Врач подошел ко мне, взял за плечи и крепко встряхнул: – Будешь продолжать в том же духе, станешь к двадцати годам калекой. Спорт – это очень, очень плохо для здоровья. Спорт – плохо, физкультура – хорошо, запомнила? Будешь себя любить и беречь – останешься здоровой и сильной, будешь рисковать и рвать жилы непосильными нагрузками – пожалеешь, да поздно будет.
– Да что вы, она же еще маленькая, не понимает, – вступился за меня дед, обескураженный такой внезапной резкостью.
– Ай, оставьте, – врач махнул рукой, – все они одинаковые – большие, маленькие, какая разница? Адреналиновые наркоманы… Лишь бы носиться сломя голову… Я их брата столько повидал – у-у-у… Этот взгляд ни с каким другим не спутаешь. Ну сами на нее посмотрите – еле-еле душа в теле, вся в синяках, а туда же – готова сей же минут опять на лошадь взгромоздиться. Да другая бы девочка рыдмя рыдала, а эта сидит как Сцевола и зыркает злобно… А? Что молчишь? Не прав я?
– Так и есть, – медленно сказала я, глядя на него с любопытством и неожиданно пробудившейся симпатией. – Ну а сами-то вы? Другие дяди давно спят после работы, а вы тут сидите посреди ночи, лечите кого попало, это как называется?
Врач с минуту смотрел на меня молча, пристально, я видела, как в его глазах разгораются искорки смеха, и наконец смех вырвался наружу. Лысый (или усатый?) долго хохотал, качая головой и вытирая рукавом халата выступившие слезы.
– Ой, уела, – никак не мог успокоиться он, – уела так уела, мартышка… Видать, не все мозги еще отбила себе, а? Ох, ну ладно… Серьезно – пару дней ты можешь полежать спокойно или к батарее придется привязывать?
– Не могу, – с сожалением сказала я, дед на меня цыкнул, и я обратилась к нему: – Дедуль, со мной нормально все… Я целый день сегодня отсыпалась… после падения… А дома как лежать? Маму не обманешь, она же врач…
– Врач? Как зовут? – встрепенулся усатый (или лысый, черт подери?).
– Никак. – Я сразу оборвала веселье.
– А, ну да… От родной матери прячемся, как же, я забыл… Ну тогда по состоянию… Не переутомляйся, на лошадь не лезь, пару дней пешком походи – не сдохнешь. Будет тошнить или голова закружиться – сразу ложись. Ну? Под честное слово отпущу…
Я неохотно кивнула.
– Вот и ладненько, уносите свою ядовитую амброзию, Николай Романович, не смею больше вас задерживать.
Дед взял меня на руки, поблагодарил врача и неловко затоптался, не зная, что делать. Взятки давать он совсем не умел. Я обняла его за шею и сказала:
– Дай ты ему уже денег, дедушка, не стесняйся. Врачам все что-нибудь приносят, это так заведено, а дядя же с нами полночи провозился.
– Да… да… – запыхтел смущенно дед и полез за бумажником.
Врач снова рассмеялся, устало потер переносицу и сказал:
– Не стоит, Николай Романович, такой цирк да с доставкой на дом – я сам должен бы вам заплатить… Так что – не надо, всего хорошего. Обращайтесь, если что.
Дед с облегчением вздохнул, еще раз горячо поблагодарил врача и вышел, тихо прикрыв дверь.

Глава 15

Золотая справка из военного госпиталя дала мне пять дней полной свободы от школы. Дед, соучастник многих моих преступлений, прятал от мамы портфель, а я круглосуточно ошивалась на конюшне, напрочь забыв, понятно, о постельном режиме и прочих неприятных вещах, сказанных врачом. Голова не кружилась и не болела, только отшибленный бок давал о себе знать, еще долго радуя меня волшебной сменой цвета – от фиолетово-черного к желтовато-зеленому.
Тренировались мы теперь каждый день, и Лиля сбивалась с ног. Из-за сырой и слякотной погоды работать можно было только в крытом манеже, разные группы наползали друг на друга; кроме нас требовалось подготовить к первым соревнованиям младших ребят.
Ира как-то незаметно свалила на Лилю всю работу и почти не появлялась в манеже, предпочитая целыми днями сидеть с конюхами в теплой дежурке.
Не могу сказать, что я была огорчена ее отсутствием, но удивила Ира меня здорово – ведь вот же наступил ее звездный час, через пару месяцев она может заявить нас как свою группу на городских соревнованиях, так что же не покажет класс? Но потом я вдруг поняла, что именно это ее и пугает. Ира боится провала, все ее хвастовство ничего не стоит, она просто трусиха. Если мы выступим плохо, Ире нужен повод, чтобы сказать: «Это не я, это она виновата!» – и ябедливо указать на Лилю.
Надо заметить, я считала трусость наиотвратительнейшим человеческим пороком (и любимый мною Михаил Афанасьевич укрепил меня в этом заблуждении), может быть, еще и потому, что сама мало чего боялась. При встрече с Ирой я теперь все чаще опускала глаза – мне было за нее стыдно.
В Ире все было не мило, даже ее красота казалась тяжелой и вычурной, и мне не нравилось, как она ездит – все время орет на Аякса и дергает его, а еще называет коня норовистым! Да был бы он с норовом, от Иры давно бы уже мокрое место осталось. Единственное, что у Иры действительно хорошо получалось, – это кокетничать с конюхами. Теперь, забросив тренировки, она целыми днями сидела в дежурке, курила и пила чай, а конюхи пользовались любым предлогом, чтобы бросить работу и присоединиться к ней, чем ужасно злили Гешу – ему приходилось постоянно гонять их, уж не говоря о том, что курить в конюшне не дозволялось никому. Как-то раз Геша даже вылил на всю компанию ведро воды, но и это не помогло.
Иру он сразу невзлюбил – за то, что она мешала работать, за то, что никогда сама не чистила Аякса и после тренировок бросала его в деннике нерасседланным.
Другие парни были рады услужить ей, всегда помогали подняться в седло и оказывали другие знаки внимания, Геша же обзывал козой и жестоко насмехался, стоило ей дать малейший повод для этого.
Это было странно, ведь Геша славился умением обращаться с женщинами, даже страшная, свирепая и толстожопая, как дракон, тетка-бухгалтерша из парковой администрации была с ним любезной (ну, насколько может быть любезным дракон), называла Гермесиком, а меня при встрече пичкала мерзкими, липкими карамельками, будучи уверена в том, что я младшая Гешина сестра.
Я удивлялась и приставала к Геше:
– Геш, а ты не можешь ее как-нибудь обезвредить? – Я подразумевала Иру.
– Обезвредить?! – ярился Геша. – Пороху в жопу напхать, подпалить и ганэ на Марс, в открытый космос, если только так. Ты посмотри, ну посмотри, обратно собачья свадьба!
Я послушно смотрела, как трое парней увиваются вокруг Иры, заглядывая ей в глаза, и начинала хихикать, а Геша закипал пуще прежнего:
– И не фиг ржать! Мне че, увольнять всех? Это ж не работники, это ж кобелюки неумные! Я ж ломакой их теперь до дела загнать не могу!
Наблюдая, как разваливается любовно отлаженный Гешей рабочий процесс, я с грустью думала, что зря посчитала Иру Артемидой. Она не Артемида, она Цирцея, и от ее злых чар люди превращаются в свиней. Я имела в виду не только конюхов, но и себя – до появления Иры я и не знала, что способна на такие скверные мысли и поступки, словно она одним своим присутствием пробуждала в людях все самое плохое, что дремало себе тихонечко в закоулках мыслей.
Однако больше всего меня беспокоил Геша. Я никак не могла поверить, что он может по-настоящему злиться на женщину, какой бы она ни была. Геша как-то раз сам обмолвился в одной из обычных наших отдыхательных бесед о том, что восточные мужчины (к которым он с гордостью себя причислял) никогда не относятся к женщинам всерьез, не обижаются на них, ничего такого – потому что считают их неразумными существами. Злиться на женщину, воевать с ней – это все равно что воевать с ребенком или там с верблюдом, то есть недостойное дело.
И теперь меня смутно терзало несоответствие Гешиного поведения с тем, что я знала об этом человеке. Нет, он не стал бы так обращаться ни с одной женщиной, он готов был поцеловать любую жабу, и все они превращались в каких-никаких принцесс, потому что трудно не стать принцессой или хотя бы не попытаться, если тебе создают для этого все условия.
Геша смешил их, льстил им, выслушивал их, они ему нравились – и от этого начинали нравиться и себе. С ним было легко.
Почему же с Ирой он ведет себя так грубо?
Сперва я подумала, что Геша влюбился в Иру. Ну у нас в школе мальчишки часто так себя вели – дергали за косички и всячески изводили именно тех девочек, которые им особенно нравились.
Но нет, ведь Геша взрослый, и у него много других женщин, которых он никогда не «дергает за косички». Что же тогда?
И тут в мою голову заползла чудовищная мысль: вовсе не в Иру влюбился Геша, он влюбился в Лилю.
Именно к Лиле он относился иначе, не так, как к другим женщинам. Всегда серьезно ее выслушивал, называл только по имени (ко всем остальным, вне зависимости от возраста и близости знакомства, он обращался «красавица») и говорил, что Лиля – голова.
Любую другую женщину, даже дракона из бухгалтерии, Геша мог игриво шлепнуть по заднице, с Лилей же никогда не распускал руки, относился с уважением.
И он так по-особенному на нее смотрит, с такой специальной улыбкой, а на Иру злится потому, что та все время ругает Лилю и мешает ей, как же я раньше-то не догадалась?!
Мысль эта нисколько мне не понравилась, но я не знала, что делать. Все, к кому я относилась с уважением – и папа, и дед, и Геша, – учили меня не совать нос в чужие дела. Тем более – в любовные дела.
О любви я знала достаточно много. Техническая сторона вопроса не была для меня тайной – как для любого ребенка, выросшего в деревне; кроме того, я прочла много всяких книг – и «Отелло», и «Жизнь взаймы», и «Мастера», в конце концов. Ну и «Ромео и Джульетту», конечно.
Сама я ни разу не влюблялась так, как в книжках, хотя давно, в детстве, любила одного мальчика, и мы даже собирались пожениться, но это была самая обычная любовь, точно так же я любила Гешу или папу, например, ничего особенного, а из книг я знала, что взрослые из-за любви творят всякие глупости и безобразия.
Несколько дней я промаялась, не зная, на что решиться, но потом подумала, что Лиля – мой друг и Геша – мой друг, поэтому мне надо обязательно его предупредить.
Проваландавшись на конюшне до позднего вечера и дождавшись, пока все, кроме Геши, разойдутся по домам, я подошла к нему и мрачно буркнула:
– Надо поговорить.
– Надо так надо, – весело подмигнул мне Геша, – токо ты покорми сперва, а потом уж с разговорами приставай.
Я молча развернулась и пошла в Гешин кабинет готовить ужин.
– Мал&#225;я!.. Эй, мал&#225;я! Чего стряслось-то? – крикнул Геша мне вслед, но я не остановилась.
Я поджарила лук, вывалила в сковородку оставшиеся с обеда макароны, банку тушенки – туда же, а в чайник сунула маленький кипятильник – у нашей электроплитки была всего одна конфорка.
Когда Геша пришел, все было готово. Он втиснулся за стол в углу, поглядывая на меня вопросительно, но я, все так же молча, поставила перед ним тарелку с макаронами и кружку крепкого, сладкого чая.
– Не, мы так не договаривались, – обиженно сказал Геша, положив ложку на стол. – Ты чего накуксилась? Морда как могильная плита, я че пропустил?
– Ты ешь. – Я подтащила табуретку, села напротив Геши. – Ничего такого, просто разговор.
Геша пожал плечами, быстро уплел макароны и принялся за чай.
Я пошарила по полкам и поставила на стол надорванный пакет с твердокаменными пряниками.
– Ну?! Не томи. – Геша потянулся за пряником.
– Геша, скажи мне по-честному… – Я вздохнула, собираясь с духом. – Ты влюбился в Лилю?
Геша подавился пряником и закашлялся, разбрызгивая чай.
– Мал&#225;я, ты че, белены объелась?! Чаю с лютиками попила?!! Это че за на фиг вообще?!
– Нет, ты послушай, я серьезно. Лиля очень хорошая, и ты хороший, но если ты в нее влюбился, то, понимаешь… ну… Ты на ней не женись, хорошо?
Мне было так неловко, что я не могла поднять на Гешу глаза. Уши пылали.
После паузы Геша тупо спросил:
– Почему это?
– Потому что… Ну потому, что ты… У тебя… Ну ты бабник, Геша, извини. А бабникам нельзя ни на ком жениться, ни за что, от этого одно горе. Верь мне, я точно знаю…
Я шмыгнула носом и посмотрела на Гешу. Он тихо сидел с надгрызенным пряником в руке, на столе у кружки стыла лужица чаю.
– Так, – наконец сказал он. – Так. Ну-ка, дай подумать… Мамку я твою видел. И деда видел. Папку вот че-то не приметил… Развелись?
Я кивнула. Потом помотала головой. Потом снова кивнула.
– Это че такое – да-да-нет-да?
– Они не разводились. Сначала мама от него ушла… Мы с мамой… А потом он умер.
– Так. – Геша положил пряник, выбрался из-за стола, сел на корточки рядом с табуреткой и взял меня за руки: – Ты, это… не реви…
– Я не реву. – Я и не плакала.
– Ну и… и молодец, что не ревешь. Мал&#225;я… Глоша, ты, это… ты зря не того… не беспокойся. А то я сам не знаю? Кто я и кто Лиля? У меня всего образования три класса и два коридора, а у нее родоки – начальство вон какое, и вообще… Она ж золотая голова, такая девка, ну сама подумай, она ж на меня и не взглянет…
– Другие же смотрят, – сказала я.
– Э, так то ж другие… Лиля не такая, она серьезная… Так и она сама знает, чего я ст&#243;ю. Вон бабы табуном текут, я ж и не скрываю… А ее б я ни в жизнь обманывать не стал, точно тебе говорю!
– А, это ты сейчас… А потом не сдержишься. Папа говорил – это натура такая…
Геша рассмеялся, встал и потянул меня за руку:
– Пошли уже, чучело, на остановку тебя отведу.
– Не-а, я пешком.
– И не думай, среди ночи по парку шастать! Пошли, сказал.
Я остановилась, глядя на него снизу вверх, и спросила:
– Геш, так ты точно не будешь на ней жениться? Обещаешь?
– Обещаю, – серьезно кивнул Геша. – Да она и сама за меня не пойдет, так что не ссы, мал&#225;я, все в поряде будет.

А зимние соревнования прошли хорошо. Мы удачно выступили и в произвольной программе, и в конкуре, младших детей сразу расхватали, как горячие пончики, остались всего четыре человека – те, что сами хотели, и мы пятеро, старшая группа.
Всякие важные шишки снова поздравляли Лилю, хотя тренером старшей группы официально была объявлена Ира. Я видела, как она стояла чуть в стороне с серым, неподвижным, словно бетонный блок, лицом.
Лиля же выслушивала очередное поздравление и вымученно улыбалась – каждый раз после всяких приятных слов ее непременно мягко журили за то, что она занимается несерьезными вещами: «Ну, милая, здесь вам не цирковое училище, хотя, бесспорно, ваша самодеятельность впечатляет».
Она устала, подумала я, совсем устала. Два года с ними бьется и два года слышит одно и то же. Болото, не выйти.
Я подошла к Лиле и взяла ее за руку. Так мы и ходили, за ручку, среди всех этих дядек и тетек. Может быть, ей было легче, а может быть, она просто не хотела меня обижать, не знаю.
После всего, дома, то есть на конюшне, Ира закатила ужасающий скандал – нас называла неблагодарными, а Лилю – интриганкой. Нашу группу она вести отказалась, мы подло обрадовались, близнецы устроили пердящий салют в честь этого события, гнусно кривлялись и плясали у Иры за спиной, как актер Константин Райкин в фильме про Труффальдино.
Лиля не стала пока набирать новую группу, занималась с нами девятью, а Ира попыталась было, но мало кто шел – зима.
Потом снег отступил. Зоська, вздергивая голову, вкусно вдыхала весенний будоражащий воздух, а я подолгу ее вычесывала – чтоб зимняя шерсть поскорее сошла. Жеребцы и воробьи, вереща, дрались по любому поводу, и все другие дети, кроме меня, здорово выросли.
Юлька смотрелась настоящей взрослой девушкой, а близнецы, наоборот, щенками – они сильно вытянулись, но стали от этого какими-то неловкими.
Я же осталась как была – худой, мелкой и жилистой, только руки окрепли еще больше. Я без труда стояла на спор на одной руке и никогда, ни при каких обстоятельствах не теряла равновесия.
– А и правда, в цирк тебя продать, что ли? – раздумчиво говорил Геша, глядя, как я легко пробегаю по узким балкам (мы латали крышу по весне).
Дела у нас шли не очень. Весной начался обычный лом новичков, народ валом валил, но все хотели только Лилю. Ира от этого бесилась, и у нас не проходило дня без скандалов и ругани. Если даже ей удавалось набрать группу, то она так грубо и глупо вела себя на плацу, что через неделю дети начинали ябедничать родителям и проситься – к Лиле, ага.
– Почему она не уйдет отсюда? – спрашивала я у Геши, зажмурившись от доносящегося с плаца Ириного визга.
– Так ей некуда, должно быть. – Геша опирался о черенок грабель и смотрел в наглое, синее, весеннее небо. – Знаешь, мал&#225;я, у нас тут не особо козы&#769;рное место… Раз уж она сюда сама нанялась, значит, больше нигде ее и не ждут…
– А Лиля тогда как же?
– Ну, у Лили тут свое дело… Это ж понимать надо. – Геша щелкал меня по носу, и мы продолжали убирать двор.
А потом к нам на двор въехал немолодой, но все еще солидный серый «Оппель», из него выбрался мужчина с неприятным, надменным лицом в сером же с искрой костюме, галстуке в тон и нежно-розовой рубашке.
Ступая неуверенно, как девушка, в первый раз надевшая туфли на каблуке, брезгливо зажимая нос шелковым платком, он подошел к нам и спросил Лилю. Геша указал ему на плац и смотрел вслед, приставив ладонь ко лбу.
– Пойду-ка я посмотрю, че там, – пробормотала я.
– Стой, они сюда идут.
Лиля шла за этим, в костюме, торопясь, смешно подскакивая и смешно вздернув брови, но мы с Гешей не стали смеяться – по Лилиному лицу безостановочно текли слезы.
Она подошла к нам, вдохнула побольше воздуха, чтобы голос не дрожал, и сказала:
– Мой папа… умер… В Германии… – Лиля всхлипнула. – Мне надо ехать… – Потом она обняла нас с Гешей, села в машину, и ее увезли от нас.
Мы смотрели вслед серому «Оппелю», пока он не скрылся за поворотом.
– Эх, беда-то какая, – жалостливо сморщил лицо Геша. – И не старый же он мужик был вроде?.. Мал&#225;я… Мал&#225;я, ты куда?
Я бросила грабли прямо посреди двора и пошла в конюшню. Открыла денник и позвала Зоську:
– Зосичка, пойдем погуляем, рыбочка моя, а? Пойдешь?
Зоська охотно вышла, сунула мне морду в руки, обнюхала лицо и коротко заржала.
Я запрыгнула ей на спину прямо там, в конюшне, и толкнула пятками в бока.
– Мал&#225;я!.. Да что ж это такое! Я тебе, зараза, всю жопу отобью! А ну не балуй! – Это Зоська попыталась укусить Гешу, сунувшегося было ко мне.
Все дети верят в чудеса, даже самые здравомыслящие. Я, например, тайно верила в то, что лошади умеют читать мысли. А откуда бы Зоська, скажите, узнала, что мне нехорошо, что не надо никого ко мне подпускать, а надо увезти меня далеко-далеко в лес и там долго бегать, чтобы развеять-растрепать тоску? А? То-то же.
Зоська все больше злилась и шла кр&#253;гом, не давая Геше подойти. Тогда он встал на месте и только поворачивался вслед лошади.
– Мал&#225;я, ну ты чего? Прям лица на тебе нет… Ну вернется же она. Съездит, надо ж матери там помочь, да похороны, да все… и приедет назад…
– Нет, Геша, – сказала я, горяча лошадь все больше, – она не вернется, вот увидишь. Никто не возвращается.
Я почувствовала, что Зоська готова, крикнула «Па-а-аберегись!», свистнула, и лошадь, ответив мне залихватским «Гмгмгиииииииии!», мощно оттолкнувшись задними ногами, сорвалась с места и вылетела за ворота как пушечное ядро.

Зоська мчалась по широкой грунтовой дороге, я почти лежала у нее на шее, прикрыв глаза и крепко держась за гриву – повод к недоуздку я не пристегнула и не знала, куда девать руки.
Я не тревожилась за лошадь – мы объездили весь парк вдоль и поперек, Зоська хорошо знала местность.
Обычно, если я ее не неволила, она выбирала узенькие тропки, где можно всласть попрыгать через ручьи и поваленные деревья, но сегодня ее тянуло на волю, туда, где просторно, она вынесла меня к реке и птицей летела над плотным, влажным песком.
Ее мягкая грива, развеваясь, гладила меня по лицу, на галопе я чувствовала себя как младенец, которого укачивают в колыбели, и, уткнувшись в лошадиную шею, зажмурившись, словно слышала голос своей няни, которая давным-давно рассказывала мне сказки и пела детские песенки: «Несет меня лиса-а-а… за дальние леса-а-а… за гору высо-о-окую … за реку широ-о-окую… Друг мой, где ты, отвечай?.. Друг сердечный, выручай!.. Несет меня лиса-а-а-а…»
Нет, никто не пел мне больше песен, только ветер свистел в ушах.
Зоська свернула от берега в лес, на давно знакомую нам дорогу, вдоль которой росли высокие дикие яблони.
Почувствовав, что у лошади вспотела шея, я опомнилась и пустила Зоську шагом. Тут же сама над собой посмеялась – ну надо же, Лиля-то небось и до аэропорта еще не доехала, а я уже скучаю, тоску гоняю. Но я была уверена: сегодня мы видели ее в последний раз.
Зоська еще раз свернула и, продравшись через кусты, опутанные вьюнком, вышла на поляну, покрытую спелой весенней травой.
Я соскользнула с лошади, хлопнула ее по крупу, отпуская пастись, а сама улеглась прямо на землю, закинув руки за голову.
Небо текло надо мной, как вода, высокая трава колебалась под ленивым ветром, словно водоросли, а тени облаков проплывали неведомыми и невидимыми рыбами. Я лежала как утопленница на дне этой небесной реки – спокойно, бездумно, слушая ветер. Печаль уходила.

Глава 16

Никто больше не волновался особенно по поводу Лилиного отъезда, только Ира не могла скрыть свою глупую радость.
– И не надейтесь, что я буду с вами заниматься! – сказала она Пашке, а тот только фыркнул в ответ:
– Подумаешь, очень надо, вот вернется Лиля…
Об этом все говорили: «Вот вернется Лиля, и тогда мы…»
Но Лиля не вернулась ни через месяц, ни через два. Наступило лето, начались каникулы. Обычно в это время мы уезжали на сборы на две недели, но Ира не сделала заявку, и мы остались в городе.
Дыхание городского звенящего зноя проникало в наши парковые дебри, жухла трава, сохла земля, народу на конюшне становилось все меньше, люди словно исчезали, растворялись в жарком мареве.
Малышня потихоньку разбегалась – кто-то уехал с родителями, кто-то в спортивные лагеря с другими школами. У нас стало пусто, от младшей группы почти никого не осталось. Да и от нашей – ушла Алина, ушли близнецы (эти, правда, вернулись через полтора месяца – им, бандитам, тесно показалось в жестких рамках ДЮСШ, да и любимую их вольтижировку там никто не преподавал), зато стал процветать прокат.
Прокат лошадей в парке был вроде как нашей прямой обязанностью, но раньше мы от него отбрыкивались как могли. Ну, сами подумайте – кто отдаст свою родную лошадь какому-то подвыпившему дядечке, чтобы он своими неумелыми ручонками терзал ей рот и своей неумелой задницей отбивал ей холку?
Конечно же мы все дружно ненавидели этих любителей покататься. Одно дело – детишки, которых учит тренер, для них и держали всю нашу старую гвардию, лошадей-ветеранов, которым только и можно было, что неспешно протрюхать рысью или пройтись прогулочным шагом. Совсем другое дело – вся эта пестрая компания покатушечников. Вот скажите, почему люди не лезут кататься на мотоцикле, если не умеют им управлять, а на лошадь так каждый второй?
А Ире настало счастье. Случайные люди слушали ее раскрыв рот, а если кто и пытался поспорить, то она всегда могла его победить – она же была специалист и мастер спорта, а как же.
Ире понравилось быть инструктором в прокате, она стала бегать в дирекцию парка и жаловаться, что мы не выполняем план.
Раньше мы давали под это дело не больше пяти лошадей, Ира же стала настаивать, чтобы давали всех – а было у нас восемнадцать голов.
Именно поэтому мы с Юлькой и сидели как приклеенные на конюшне – стерегли своих. Геша, матерясь, писал бесконечные заявки администрации – что, мол, в конюшне имеются спортивные кони (список прилагается), которых в прокат никак нельзя, а Ира писала кляузы на Гешу – про то, что он вор и превышает полномочия.
Гешу, конечно, никто не уволил, директор парка лично переманил его когда-то из другой конюшни, посулив, что «здесь он будет хозяин и сам себе голова», но склока выросла нешуточная.
Ира расцвела как роза, она теперь все время была при деле – то боролась за правду, то проповедовала среди неофитов. У нас снова стало людно – только теперь по двору сновали не детишки, а какие-то странные люди, считающие себя лошадниками и собачниками. Они сидели и рассказывали друг другу героические истории из своей жизни, а Ира была заводилой и звездой компании, эдакой мадам Рекамье в сапогах для верховой езды.
Геша стал разговаривать исключительно матом и канцелярскими штампами.
– Почему посторонние на территории, ебаныврот? – орал он.
– Это не посторонние, это мои гости, – самодовольно отвечала Ира.
– Жопу бы лучше подняла да пошла детишек поучила, тунеядка!
– Не указывай мне! Ты никто! Никто! Ты не имеешь права!
А Лиля все не возвращалась, и мы совсем не знали, что нам делать. Наш новенький плац, казалось, ветшал на глазах, и сами мы от безделья и постоянной ругани словно покрывались едкой плесенью вечного недовольства.
Первым дельное предложение внес Пашка. Они с Денисом сбежали из спортивной школы обратно к нам и, пронаблюдав неделю за тем, как наш блистающий корвет потихоньку превращается в «Летучий Голландец» – ветхий, склизкий корабль мертвых, – решили спасаться.
– Будем сами заниматься, – постановил Пашка, и Денис кивнул. – Не то Лиля приедет, а мы все забыли. Будем повторять то, что знаем. Гешу вон попросим помочь. Вы как, за?
– Хорошее дело, – одобрила я, а Юлька сказала:
– Геша не сможет. Ему теперь некогда, он почти все один делает, конюхи совсем от рук отбились.
Юлька стала совсем другой, суровой, научилась грубить. Бородатые мужчины в зеленых брезентовых куртках, те, что были Ириными гостями, все время липли к красивой девушке, не давали ей проходу. Если Юлька возмущалась – над ней противно смеялась вся компания.
Сначала Геша отваживал их черенком от лопаты, но потом Юлька и сама овладела этим инструментом. Ей приходилось держать оборону не только от кавалеров, но и от Иры, которая ненавидела ее до такой степени, что скормила бы отравленное яблоко, если бы знала, где его взять, так что Юльке приходилось нелегко, она держалась только из-за Тактика. «Я его не брошу. Хватит с него, один раз его уже предали, и я второй не буду, нет уж. Он мне поверил, понимаешь, как же я теперь уйду и оставлю его на растерзание этим гадам? Нет, не дождутся».
– Ничего, – отмахнулся Пашка, – Геша нам будет помогать, а мы – ему. Надо что-то делать со всей этой фигней, а то совсем загнемся.
На том и порешили.
– Так я ж не волоку ничего в этих ваших фокусах, – сказал нам Геша, – фигли толку с меня?
– Будет толк, – успокоил его Пашка. – Монблашу на корде погоняешь, да просто рядом постоишь. Нельзя нам без взрослых, понимаешь? Эта крыса кому-нибудь стукнет, и все запретят. Техника безопасности, и все такое…
– А, ты вон о чем, а я и не допер сразу… Молодец ты, Паня, соображаешь!
Мы снова стали тренироваться – под Ирины вопли «Я запрещаю!», разумеется.
– На каком основании? – строго спросил ее Пашка.
– Я тренер, я здесь старшая!
– Ты не тренер, ты – балаболка, – ответил на это Пашка, а Денис кивнул.
Мы теперь по очереди проводили тренировки, но это было совсем не то, что с Лилей. Каждый из нас думал про себя, что все это бесполезно, и мы чувствовали себя неуверенно. Но лошади обрадовались работе, да и Геша увлекся нашими трюками.
Он был очень смелым и ездил здорово, хотя это была «дикая езда», как у меня поначалу.
– Ну-ку, ну-ка, покажи, Паня, как ты это делаешь, – азартно пытал Геша, а потом пробовал сам повторить.
– Не надо, Гешенька, ты же старый, у тебя не выйдет! – просила Юлька, но Геша только смеялся в ответ.
Геша повеселел и на крыле того же азарта уволил одного из конюхов, Макса.
Вот так, без всяких предупреждений. Пришел как-то раз на конюшню и привел с собой немолодую, похожую на большую теплую подушку женщину и объявил:
– Знакомьтесь, это Марина, новый конюх.
– У нас нет вакансий, – лениво сказала Ира.
– Теперь есть, Терехова я уволил.
Терехов натурально взвился, стал скандировать любимую считалочку всех советских людей – «Ты не имеешь права!» – а Геша сказал, что имеет право, и Терехова имел, и маму его, что дирекция в курсе – и до свидания.
– Да за что меня? Чем я хуже других? – заныл тогда Терехов.
– Считай, короткую спичку вытащил, – цинично ответил Геша и, недобро сузив свои и без того татарские глазки, сказал двум оставшимся конюхам: – Смотрите у меня, товарищи дорогие, а то я ведь еще бабов найму. Бабы – они работать будут, а не слюни пускать на чужой подол, как некоторые.
Ничего особенно не изменилось, хотя Джоник, один из конюхов, усовестился. На него было жалко смотреть – Ира ему очень нравилась, но и совесть грызла.
Ира же следила за ним как коршун, и стоило Джонику взяться за дело, начинала капризничать: «Джо, принеси мне сигареты… Джо, принеси мне семечек… Джо, принеси мне воды… Джо, посиди со мной…»
Мы его не трогали, взрослый дядька – пусть сам решает.
Летом в школу ходить не надо, так что мы все работали за конюхов, да Марина еще оказалась умелой и ласковой нянькой нашим лошадкам, и дело пошло.
Смены мы тоже водили сами, по двое – близнецы и мы с Юлькой. Пока одни седлали лошадей, другие проводили быстрый инструктаж: «Вот смотрите, повод – тормоз, шенкель – газ, нельзя давать обе команды сразу, запомнили? А то сцепление сгорит…»
Было тоскливо иногда, но я, как и Юлька, оставалась из-за лошади, а остальные верили, что Лиля вернется рано или поздно.

Все переменилось в один день.
Геша уехал за фуражом, близнецы тренировались на плацу, а мы с Юлькой, отработав, собирали очередную смену.
Я зашла почистить-поседлать Адика и сразу поняла: с жеребцом что-то не так. Адик стоял, опустив голову и прикрыв глаза, на меня даже ухом не повел.
– Адька, ты чего? – Я осмотрела коня, но не смогла разобраться, что именно у него болит.
Брюхо вроде не разнесло, ноги не отекли, только мышцы вялые и весь какой-то холодный, ну, не такой, как обычно.
Геши не было, так что я скрепя сердце пошла к Ире:
– Адика нельзя в смену пускать, он заболел.
– А что с ним? – Ира даже не дернулась встать, чтобы пойти и осмотреть лошадь.
– Я не знаю, вялый какой-то и почти не ел… Надо доктора вызвать или Гешу дождаться…
– Посмотрите на нее, – обратилась Ира к своей свите нарочито усталым голосом, – посмотрите на эту сладкую идиотку. Лошадка заболела! У лошадки голова болит! Лошадка в обморок упадет! – Ирин голос привычно окреп до ора. – Я сказала – пойдет в смену! Пошла и подседлала бегом! Дура конченая!
– Но…
– Я. Сказала. Пойдет. В смену.
– Ира, ну нельзя пускать больную лошадь да еще под никаким наездником! Надо…
– Пошла вон отсюда. Не хочешь – без тебя обойдемся. Джоник, поседлай.
– Ира, а может, ну его? Может, Гешу подождем? – заискивающе спросил Джо.
– Я сказала…
– Ладно, не ори, я выведу. – Я поняла, что Адик пойдет в смену в любом случае, раз уж Ире вожжа попала под хвост, и решила хотя бы смягчить ситуацию.
Но для начала я пошла к Геше в кабинет и позвонила Владимиру Викторовичу, нашему ветеринару.
– Дак что с ним, я не понял?
– Я не знаю, но он еле стоит и весь холодный. Геши нет, а тренер отправляет его в смену…
– Ни в коем случае, это же у него шумы в сердце были? Маленький такой, гнедой, в носочках, да?
– Да, точно он. Только тренер не станет слушать…
– Так дай я с ней поговорю!
– Ира и вас слушать не станет, нахамит, и все… Вы просто приезжайте, ладно? А я его пока пешком тихонечко погуляю.
– Ах да… Ира… Я и забыл… Ну ты там поосторожнее с ним, шажочком. Я приеду, как только смогу.
Адик шел, покачиваясь и тяжко вздыхая, как бычок из детской считалочки. Я решила сама на нем поехать и оставила Зоську в деннике.
– Опять твои штучки? – все не унималась Ира. – Отдай Адика… Девочка, как тебя зовут?.. Отдай Адика Свете. Сама поедешь на Зоське, как обычно.
– Зоська устала после работы, – сказала я холодно. Я начинала злиться.
– Я сказала…
Я молча запрыгнула в седло и отвела Адика подальше от Иры. На ор подтянулись близнецы.
– Что опять не так? Помощь нужна? – тихо спросил Пашка, осаживая возбужденного после работы Напалма.
– Да. Сможете смену повести? Адька заболел, сдается, а эта крыса вой подняла и на работу его выпихивает.
– Вот же сука! Не вопрос, Глория, поведем.
– Ты тоже одна не иди, пусть Юля с тобой. Мало ли что…
Мы с Пашкой просто офигели, когда Денис открыл рот.
– Точно! Я ей скажу. – Пашка умчался к Юльке.
Денис больше ничего не сказал, только улыбнулся, ну и кивнул – как обычно.
– Смена-а-а! Выходим! – услышала я Пашку.
Публика, неумело понукая лошадей, потянулась к воротам, мы с Адькой плелись в хвосте.
Уже на парковой дорожке, когда смена ушла далеко вперед, к нам подъехала Юлька на Тактике.
– Ну, как он? – спросила она, обеспокоенно глядя на Адика.
– Плохо. Еле идет. Знаешь, я… – Я хотела сказать, что поведу Адьку в поводу, но жеребец неожиданно рухнул на бок. Я отвлеклась и не успела спрыгнуть.
Меня крепко шмякнуло о землю, так, что пару минут я не могла вздохнуть.
– Адичка! Глория! Мамочки мои, Глория, ты жива?! – Юлька напуганным козликом скакала вокруг меня, я попыталась встать, но Адик всей тушей навалился мне на ногу, и ничего не вышло. По счастью, он упал на мягкой песчаной дорожке и просто придавил мне ногу, а не сломал или не раздробил, допустим, колено.
– Я жива, – отплевываясь от песка, сказала я уже плачущей в три ручья Юльке. – Тактика привяжи, а то напугается и удерет, и посмотри, как там Адька…
Пока Юлька металась меж двух коней, я снова попыталась высвободить ногу. Но, сколько ни дергалась, не могла сдвинуться с места – Адик был слишком тяжелым для меня.
– Адька дышит, но глаза не открывает. – Юлька села на землю рядом со мной и снова всхлипнула.
– Жив. Хорошо. Давай помоги мне выбраться.
Юлька неловко потянула меня за руку.
– Нет, – сказала я, – сядь вот тут, упрись ногами в седло и тащи меня как репку. Может, получится.
Юлька старательно пыхтела, тащила меня, я извивалась как могла, пытаясь ей помочь, мы извозились и почти потеряли надежду, но вот последний рывок – и мы вместе откатились от лошади.
Руки ныли, сапог остался под Адиком, но я была свободна. Я погладила жеребца по морде, он вздохнул, но глаз не открыл. Я задрала ему губу – пасть была синюшно-бледной.
– Поезжай за помощью, – сказала я Юльке, расстегивая подпругу, чтобы снять с Адика седло. Тут Адька приподнял голову и застонал.
– Встает! Он встает! – вскрикнула Юлька и опять расплакалась.
Я заторопилась. На Адьке было казачье седло с высокой лукой, оно помешало бы ему перекатиться на спину, если вдруг действительно он захочет встать.
Я потащила из-под него седло. Адька заворочался и заплакал. Теперь они с Юлькой рыдали хором.
– Адичка, сокол мой ясный, золото мое золотое, мальчик мой, ай мальчик мой любимый, давай, давай, поднимайся…
Конь тяжело перевалился на спину, один раз, другой, устал, полежал, тяжело дыша, потом начал снова.
– Юлька, поезжай уже, позови кого-нибудь!..
– Нет, я тебя не брошу. Он встанет, вот увидишь, надо будет его вести…
С пятнадцатой попытки Адик встал-таки, ноги у него дрожали, весь он был в пыли и песке, стоял, нервно раздувая ноздри, и тихо подвывал.
– Ай бравушки, мальчик мой золотенький, ай молодец… Юлька, держи его. – Я быстро натянула сапог и взяла жеребца в повод. – Ну, пойдем. Пойдем тихонечко – раз-два, ножку ставь, теперь другую, давай, милый, давай…
Жеребец шел как сомнамбула, тяжело заваливаясь на задние ноги, а передние переставляя так, словно ступал ими по ножам.
Я наклонилась и осмотрела ему ноги. Бабки сильно отекли, ноги были горячими, в жилах отдавалось эхо бешено стучащего сердца.
– Все, теперь вали. Быстро, – велела я Юльке. – Может, ему и нельзя самому ходить, доктор сказал – сердце…
Та наконец запрыгнула на Тактика и помчалась к конюшне.
– Ну-ну. Ну, молодец. Ножкой – раз, ножкой – два… И еще… Хорошо… – Мы с Адькой шли и шли. Я упиралась ему в плечо, будто и правда могла удержать, в голове гудело – то ли от падения, то ли от напряжения и страха за лошадь, и мне уже казалось, что мы так шли всегда, что вся моя жизнь сосредоточилась на неширокой песчаной дорожке. – Раз-два, мо-ло-дец… хорошо… и еще… – Я услышала топот копыт, увидела Гешу на Песенке и Джоника на Монблане.
«Геша приехал», – только и подумала я, и напряжение стало отпускать.
Геша скатился с кобылы, быстро осмотрел Адидаса, стал протягивать ему ремни под брюхо.
– Ох, мал&#225;я, мал&#225;я… Доктор приехал уже. Ждет… А тут Юлька… Ну, мы решили телегу не запрягать, раз она сказала, что он своим ходом… Так быстрее, значит… Держи ремень. – Геша снова забрался в седло, я подала ему ремень. Так и вели Адика две самые сильные наши лошади, я шла впереди и бормотала ему что-то, гладила храп.
Во дворе было полно народу – смена вернулась. Я удивилась – это значит, мы провозились больше часа.
Владимир Викторович, ветеринар, подбежал к Адидасу, Геша спешился, и они, поддерживая коня с двух сторон, повели его в конюшню.
Было очень шумно, нас с Джоником, проталкивающихся к конюшне, останавливали, дергали, спрашивали, что случилось, и у меня закружилась голова.
– И была охота возиться с этой дохлятиной? Давно надо было его на мясо сдать.
Я услышала резкий Ирин голос, и меня окатило волной холодной ярости, бездумной, прозрачной ярости, я пошла к Ире, мимоходом вытащив арапник у Джо из-за пояса (Джоник никогда не забывал нарядиться ковбоем – вот и сейчас он был в широкополой шляпе, сапожках из телячьей кожи, ну и с арапником, да).
Передо мной как по волшебству образовывалось пустое пространство, я видела Иру очень ясно, словно смотрела на нее сквозь прицел папиного ружья, она разговаривала с каким-то седоватым мужиком и не замечала меня.
– Ира, – негромко позвала я и, когда она обернулась, наотмашь ударила ее кнутом.
Мужик отскочил, по-заячьи взвизгнув, и я ударила ее еще раз, с другой стороны. Ира была высокой, сильной девушкой и легко могла бы отобрать у меня арапник, но почему-то она стала отступать, крича и плача, закрывая лицо руками. Я шла за ней, нанося удар за ударом, пока не задохнулась в чьих-то железных руках, у меня отняли кнут и куда-то понесли. Я не сопротивлялась, висела как кукла.
– Ну все, все. Все. – Геша усадил меня под стеной денника, тряхнул за плечи. – Слышишь меня?
Я кивнула.
– Живой Адька. Доктор сказал – вычухается, слышишь?
Я снова кивнула.
– Так это… они там капельницу ему мостырят… Руки надо… Ты пойди помоги… Пойдешь?
Я встала и, пошатываясь, пошла к Адьке в денник.
– А, мой любимый ассистент явился. – Владимир Викторович встретил меня улыбкой.
Я сглотнула, в горле со скрипом провернулись какие-то колесики, и голос прорезался:
– Что с ним, доктор?
– Так сердце, деточка. Эх, мне бы раньше приехать… Ну давай, держи его…
Адька висел на растяжках, Марина держала ему голову, а доктор прилаживал капельницу. Меня никто ни о чем не спрашивал, я стала им помогать и думать забыла об Ире.

Когда мы вышли из конюшни, был вечер, солнце уползало спать, стягивая за собою покрывало света.
Во дворе почти никого не было, только наши.
Я села прямо у стены конюшни, не пошла на скамейку, тянуло меня к земле отчего-то.
Иры нигде не было видно. Ко мне никто не подходил, не заговаривал, все прятали глаза. Только Юлька подошла, села рядом и обняла за плечи.
– Как Адюша?
– Три дня капать, потом уколы еще, потом доктор снова приедет. Если разрешит – будем выводить потихоньку. Ничего, он живучий, Адька, работать, правда, теперь только с малышней, шажочком, а так – ничего.
– Бедненький, – вздохнула Юлька и попыталась положить мне голову на плечо, только ничего у нее не вышло, она была длинненькой девочкой, а я – совсем коротышкой, неудобно.
– Девки, вы домой идете? Пошлите, темнеет уже, не фига тут рассиживаться. – Пашка подошел, протянул нам руки, рывком поднял обеих. – Адидас как там?
– Ничего. Доктор сказал – вы&#769;ходим.
– А то! Конечно, вы&#769;ходим! – заулыбался Пашка.
Мы простились с Гешей и пошли домой вчетвером – я, близнецы и Юлька. По дороге Пашка с Юлькой все время болтали о всякой всячине, но об Ире никто так и не сказал ни слова. Я тоже не заговаривала о ней – не могла. Я не знала, как завтра посмотрю ей в глаза. Нет, дело не в том, что мне было стыдно. Мне просто казалось, что если я посмотрю на нее еще хоть разочек, то убью одним только взглядом.
Но на следующий день Ира не пришла. Она вообще больше не пришла – Джоник потом нам сказал, что она уволилась, написала заявление в дирекцию, и все, коневозку за Аяксом скоро пришлют.
Про тот случай с арапником никто так и не вспоминал, мне даже стало казаться, что все это мне приснилось. Ничего не было. Ни ярости, ни побоев, ничего, можно было бы подумать, что Иры тоже не было, если бы не Аякс.
Но Аякс был – вот он, Аякс, я же его и проезжала, конь-то ни в чем не виноват, а кроме того, каждую ночь мне снились кошмары, разные, но с одним и тем же сюжетом – я убиваю безоружного, беззащитного человека. Я просыпалась от ужаса, садилась в постели и долго потом не могла уснуть. Но никому не рассказывала – зачем? Кто тут мог мне помочь? Я не знала, правильно ли поступила или нет, я вообще ни о чем таком не думала. Есть вещи, которые нельзя изменить. То есть даже если это ошибка – ее не исправишь, ни сразу, ни потом. Просто теперь я знала о себе одну вещь: я, оказывается, могу напасть на человека, как зверь какой-нибудь, избить его, а может быть, даже убить. Раньше я никогда ни на кого не нападала первой, никогда, только защищалась, а это совсем другое дело.
Мой папа, говорят, был подвержен таким же приступам ярости, и я, выходит, тоже. От этой мысли на душе делалось нехорошо. Надо быть осторожнее, думала я, надо научиться держать это в узде. Я не хочу никого убивать. И бить вот так тоже не хочу. Не нравится мне это.

Глава 17

На конюшне же был совершенный сиротский приют. Мы все – и я, и Юлька, и близнецы – чувствовали себя как дети, мама которых вдруг исчезла. Не ушла, не умерла – исчезла, растворилась в воздухе. И не важно, плохая она была или хорошая, – дети без мамы чувствуют себя очень глупо.
Мы наводили порядок в конюшне, отваживали визитеров, тех, что привыкли заседать здесь с Ирой, Юлька тренировала малышей – все было хорошо, но мы все равно были просто заброшенными детьми, грустили и боялись думать о будущем, поэтому старались занять себя работой, всякими сиюминутными делами.
Геша нам рассказал, что о Лиле ничего конкретного узнать не удалось, так, слухи-сплетни, и по этим слухам, после смерти Лилиного папы ее мама тяжело заболела и лежит в больнице там, в Германии, или черт его знает где, ну и Лиля с ней осталась, конечно. Когда приедет – неизвестно.
Никогда, подумала я, но вслух говорить не стала. Всем и без того было тошно.
– Надо искать тренера, – сказал как-то раз Пашка, когда мы все отдыхали после наших самодеятельных тренировок.
– Где же его искать? Пришлют кого-то, наверное, – пожала плечами Юлька.
– Не пришлют. О нас все забыли, – проворчал Пашка.
– Не ссыте, малышня, все будет. – Геша встал из-за стола, за которым мы все сидели, отдыхая по полуденному времени, и подмигнул нам.
Мы переглянулись. Если Геша говорит, значит, знает чего-то, он не из трепачей. Оно, конечно, неплохо, если мы снова начнем заниматься, но все опасались, что нам еще раз достанется кто-то типа Иры, и чего тогда?
А потом он приехал.
Мы только что закончили с утренней кормежкой, все торчали во дворе и увидели, как на нашу грунтовку, ведущую к конюшне, сворачивает лошадиный фургон.
– Наверное, за Аяксом. Пойду Гешу позову. – Юлька побежала за Гешей, а мы с близнецами остались глазеть.
Фургон въехал в ворота, грамотно развернулся к конюшне задом и встал. Из кабины вышли двое, один – нормальный водила в кепаре, а вот второй… Второй был невысоким, стройным мужчиной, с ног до головы одетым в черное. Высокие сапоги, узкие брюки и шелковая рубаха с широкими рукавами, как у Зорро, – все было черным. Он был темноволос, темноглаз и невообразимо усат, кончики усов смешно торчали, как у Бармалея. То есть если бы мы тогда знали, кто такой Дали, я бы сказала, как у Дали, конечно, тем более что незнакомец здорово напоминал испанского психа профилем, но о Дали мы тогда не имели ни малейшего понятия. Поэтому Пашка и сказал:
– Ух ты! А это еще что за бармалей?
Всем было интересно, и мы стали подтягиваться поближе. Человек выглядел ряженым, эдаким опереточным злодеем, нормальные люди так не одеваются, да и не ходят – походка у него тоже была странной, он шел, словно на цыпочках, как балетный, то есть опирался не на всю стопу, а как бы только на пальцы ног, петухи еще так ходят, но этот двигался не с подпрыгом, а плавно, как кот.
Выбежал Геша и стал здороваться с этим ряженым, пожимать руку:
– Омар Оскарович, здравствуй, дорогой! А мы уж ждем, ждем…
Мы заподозрили неладное, и Пашка тихо спросил:
– Уж не тренер ли заявился? И этот клоун будет нас учить?!
Клоун с Гешей тем временем стали открывать дверь фургона. Судя по дикому грохоту и гневному визгу, в фургоне была лошадь – не самая добрая и спокойная в мире.
Распахнули двери, приставили сходни, и фургон снова покачнулся от мощного удара, сопровождаемого отборной бранью на лошадином языке.
Человек в черном вскинул руки – не резко, изящно и заговорил по-иностранному, рокоча согласными и распевая гласные. Из фургона донеслось обиженно-возмущенное ржание. Тогда приезжий кивнул Геше, они пошли внутрь, повозились там и вывели во двор вороного жеребца небывалой красоты. Щучья голова, лебединая шея, тонкие бабки, копытца-рюмочки, нежные, сильные, стройные ноги и круп, круглый и гладкий, – так рисуют лошадей на лубочных картинах.
– Мама… Держите меня, семеро… Араб… – на вдохе прошептал Пашка, ухватив нас с Денисом за руки.
– А… хадбан… – презрительно сказал Джо.
– Завидуешь просто. – Пашка все не мог отвести глаз от коня. – Не завидуй, Джоник, это… это…
– Грех, – закончила я.
Хаять такую лошадь – это был грех, другого слова я не могла подобрать. Конь и правда был слишком высоким и мощным для араба, но это его не портило, даже наоборот. Да что там, он был прекрасен. Он гарцевал, бешено ржал и, поднявшись на дыбы, легко стряхнул с поводьев Гешу и своего хозяина. Геша было изготовился схватить коня, но человек в черном остановил его жестом и снова заговорил с жеребцом на незнакомом языке. Конь зло завизжал и встал на свечку, и тогда этот, усатый, рассмеялся, откинув голову, словно ему нравилось, что жеребец такой свирепый. Все так же смеясь, он пошел к жеребцу, а потом – хоп! – оказался у него на спине, движение было молниеносным, мы просто его не заметили.
Конь все еще гневался, но человек сидел на неоседланной лошади легко и вольготно, словно это было самое удобное место в мире. Он что-то крикнул, и конь рванул к воротам, послушно побежал к манежу, но там снова стал буянить и брыкаться.
Человек сидел как влитой, словно они с лошадью были одним неделимым существом, и, хотя конь ярился под ним, почему-то стало ясно, что он вовсе не собирается сбрасывать всадника, это просто такой балет-рассказ – как ему, жеребцу, было плохо в коневозке, как страшно, как там неприятно пахло соляркой, ну и главное – там было тесно, тесно, тесно, и почему он, человек, это допустил? Конь изливал гнев и жалобы, но не в словах, а в пластике, и человек отвечал ему так же. Мы все завороженно смотрели на этот танец, и, когда жеребец высказался, пошел сначала галопом, а потом рысью, по-петушиному распустив хвост по ветру, мы прямо заныли хором, такая это была красота.
– Как его зовут? – спросил Пашка у Геши, который тоже стоял и смотрел на красоту.
– Омар Оскарович Бабаев. Он теперь вас тренировать будет.
– Коня как зовут?
– А. Баядер его зовут.
– Баядер… – эхом повторил Пашка, и стало ясно, что он пропал, что никогда он больше не назовет клоуном человека, владеющего таким сокровищем, а будет чистить ему сапоги, и подбирать крошки с его стола, и ловить каждое слово.
Омар Оскарович тем временем шел к нам по двору, ведя за собой Баядера, мирного и спокойного, словно это не он выкидывал только что немыслимые коленца в манеже.
Геша засуетился:
– Знакомьтесь, знакомьтесь… Это Дж… Иван, Гена и Маринка, конюхи наши… Вот детки, – он подпихнул нас вперед, словно цыплят, – Дениска вот, Паня, Глоша и Юличка…
Бабаев молча разглядывал нас всех. Взгляд у него был нехороший, жуткий – черные, пустые, словно беззвездное небо, глаза, радужка и зрачок сливаются по цвету, и от этого кажется, будто смотришь в ружейные дула, из которых вот-вот полыхнет смертью. Мы все ошиблись, нисколько не был он смешным, этот нелепо одетый человек, а был он темным, холодным и страшным, как зимняя ночь в лесу.
– Это вся группа? – спросил он.
– Так да, – пожал плечами Геша, – разбежались остальные. Вайнберг с мая не тренирует, а другой тренер… ну, другой тренер… В общем, с мая они не занимаются. Сами тут повторяли кой-чего, а так – никто их не вел.
– Седлайте лошадей, – сказал нам Бабаев. – Хочу посмотреть вас в деле.
Все стояли и молчали как дураки. Юлька онемела от страха, Пашка – от восхищения, а мы с Денисом и не были никогда говорунами. Не то чтобы мне так уж хотелось первой заговаривать с этим противным типом, но не стоять же столбом, ей-богу, поэтому я, как могла вежливо, сказала:
– Мы работали индивидуальные трюки в седле, групповые на гурте, ну и одиночные – тоже на гурте или вольтижировочном седле. Что вы хотите посмотреть, Омар Оскарович?
Он медленно повернулся ко мне, окинул удивленным взглядом и ответил не сразу – словно к нему с вопросом обратилась лошадь и ему нужно было время, чтобы примириться с этим фактом и решить, стоит ли с ней, лошадью, вообще разговаривать.
– Сначала в седле, по одному, – наконец ответил он, – а потом покажете групповые номера.
Мы потянулись к конюшне, только Пашка задержался рядом с Бабаевым.
– А можно его погладить? – спросил он, указывая на Баядера, который стоял, уткнувшись мордой в плечо хозяину.
– Никогда не трогай этого коня, мальчик, – останешься без руки. И не заставляй меня ждать. Не люблю. – Бабаев жестом отослал Пашку и больше на него не смотрел.
Пашка поплелся за нами.
Я заметила, что Юлька идет как деревянная, на прямых цапельных ногах, догнала ее и сильно ущипнула.
– Ай! Ты что?! – вскрикнула она, потирая бок.
– Просыпайся, Юличка, – ехидно сказала я, – а то идешь как Буратино, сама не видишь куда. А нам работать сейчас.
– Он такой страшный, – заныла мне на ухо Юлька, – такой страшный! И смотрит как Кощей!
– Как бабай, – серьезно поправила я.
– Ой, и правда – бабай, бабайка. – Юлька захихикала.
– Ну ты давай соберись, а то сейчас Тактика перепугаешь до смерти и сама опозоришься на кругу. И чего, что страшный? Всех, что ли, бояться, кто пугает?
Слово «опозоришься» укололо Юльку, она сразу выпрямилась и гордо вскинула подбородок – словно собиралась танцевать фанданго.
– Не беспокойся, я не опозорюсь, – сказала она и двинулась дальше уже нормальной, пружинистой походкой вечной отличницы и гордячки.
Ну и хорошо, подумала я, и сама пошла седлать Зоську. Я-то ничего не боялась, хотя, признаться, Бабаев и мне не понравился – жуткий, надменный тип, пусть и ездит как какой-нибудь античный бог или нубиец. Дед мой считал, что человек прежде всего должен быть вежливым по отношению к другим и что вежливость и высокомерие несовместимы, а папа говорил, что высокомерный человек всегда смешон, но тут я подумала: а если есть повод? Если действительно есть повод задаваться, тогда как? Ведь как он ездит, ах, как он ездит – как птица летает, легко, красиво… А какой у него конь! И как тут не зазнаться?

Я хотела вывести оседланную Зоську, но тут она потянула носом и тревожно заржала. Я выглянула в проход и увидела, что Баядера ведут в угловой, царский денник (оттуда хорошо просматривалась вся конюшня – кто входит, кто выходит, лошади это любят), а он взрыкивает, гарцует и дергает головой.
Дождавшись, пока жеребца проведут, мы с Зоськой вышли и направились к манежу – размяться. Пашка с Денисом уже гоняли там лошадей, смеясь и дурачась, – так было всегда, стоило им оказаться в седле, они становились веселыми, злыми и совершенно сумасшедшими.
У меня тоже начало покалывать в ладонях, как всегда перед выступлением. Словно кровь бежала быстрее, словно меня тоже было две: одна – спокойная, холодная, собранная, другую же распирало от азарта, как бутылку теплого шампанского, вот сейчас вылетит птичка, то есть пробка, и я взорвусь фонтаном искрящихся брызг, а потом, после трюка, останутся только спокойствие и радость – если все получилось, ну или сожаление – если слажала, ошиблась.
Вышла Юлька – светловолосая, стройная, со своим золотым мальчиком в поводу, а следом за ними вышел Бабаев – словно темное облако, омрачившее солнечный день.
Устроившись на ограде манежа, он дал нам знак начинать. Я отметила, что он много разговаривает руками, – видимо, от того же высокомерия, просто не находит нужным тратить на людей слова.
Мы с близнецами подъехали к Юльке, и Пашка, волнуясь, спросил:
– Ну? Кто первый? Ты, Юль?
– Нет, нет! – в страхе ответила она.
– Ладно, я пойду. – Я направила Зоську на круг. – Держите кулаки за нас.
Зоська, почувствовав мое возбуждение, пошла ретиво и бойко, а я в свою очередь чувствовала ее лошадиные силы как свои, мы были готовы показать класс, мы соскучились по настоящей работе – обе.
Я стала чередовать простые и сложные ходы – ступенечка, стойка на руках, пистолет, поперек, обрыв, соскок, соскок… Зоська шла ровно и ритмично, невозмутимо, так, что мне хотелось ее расцеловать.
Ребята стали свистеть и хлопать, я остановила лошадь, спешилась, и мы обе поклонились.
Бабаев ничего не сказал, только дал знак – следующий, но я видела, что он улыбался в усы, и эта улыбка оставалась, пока работали все остальные.
Но нам он так ничего и не сказал. Не похвалил, не отругал, не сделал никаких замечаний, просто велел приходить завтра к девяти утра на первую тренировку и спросил, не знает ли кто из нас – те дети, которые ушли, все ли они уже занимаются в других школах и не захочет ли кто вернуться?
Мы посмотрели на Юльку – она помогала Лиле вести журнал посещений и у нее была тетрадка с телефонами всех, кто занимался.
Юлька, едва дыша, сказала, что всем позвонит, и Бабаев нас отпустил.

Глава 18

На первое занятие Бабай (а кличка конечно же сразу приросла) явился с шамбарьером.
Юлька покосилась на меня, но я отрицательно покачала головой. Нет уж, пусть сама учится с ним разговаривать, мне совсем не хотелось становиться «языком» группы.
Юлька выпрямилась (она всегда так, если собиралась сделать то, чего боится, вытягивала шею, расправляла плечи) и сказала:
– Омар Оскарович, лошади у нас не приучены к битью. Только напугаете зря. Вы скажите, что надо, и мы все сделаем.
– Это не для лошадей.
– А мы, это, тоже не приучены. – Пашка от возмущения снова обрел голос.
– Ничего. Привыкнете, – тяжело уронил Бабаев, и Пашка сник. – Сейчас я покажу вам ключевые номера будущей программы, и вы поймете, что времени на разговоры не будет.
Бабаев велел нам убраться из манежа, освободить круг и пустил Баядера галопом. Баядер шел сосредоточенно и ровно, словно был приличный конь, а не полоумный злобный зверь, которого мы видели вчера, Бабай порхал вокруг него, как нетопырь, – легкий, цепкий, хищно-быстрый, широкие рукава черной рубахи полощутся по ветру.
Он делал сальто и пируэты на движущейся лошади, и Баядер подхватывал его бережно, точно терпеливая мамаша – верткого и егозливого младенца. Они работали так виртуозно и захватывающе слаженно, словно и сердца у них бились в одном ритме. Конь ни разу не показал норова, а всадник – того, что ему стоит труда выполнять сложнейшие трюки.
Легко, все это выглядело так легко, как полет утки-мандаринки над тихой водой ясным бестрепетным утром.
– Это мы так будем делать?! Это он нас так научит?! Ну, пусть лупит тогда, чего уж, я согласный. – У Пашки снова разгорелись глаза.
Когда Бабай спешился и поклонился по-цирковому, указывая на Баядера, который вежливо рыл передним копытом землю, мы захлопали, засвистели и завизжали, пугая лошадей. Но Бабай только и сказал:
– Аплодисменты – дело публики. Разминайтесь, дети.
Потом спокойно объяснил про то, как будем работать с шамбарьером и для чего он – ведь тогда с шамбарьером никто из спортсменов не тренировал, это была цирковая манера.
Бабай сказал, что шамбарьером никто не дерется, потому что семиметровым бичом легко убить человека насмерть, если умеючи. А если так, на касание – то это будто бы тренер кончиком пальца поддерживает или подталкивает ученика. Поддерживает, чтобы не свалился, и подталкивает, если ученику не хватает решимости сделать трюк, он теряет время, а это опасно.
Если честно, это было очень обидно и унизительно – когда тебя бьют, как неразумную скотину, но где-то со второго занятия нам пришлось признать – да, так лучше. Это удобно. Гораздо больше смысла, если тебе указывают ошибку по ходу занятия, чем когда ты уже свалился с лошади. И Бабай нас остерегал все время – не ездить на биче и запоминать, что сказал бич. Это значило – быть внимательными, а не ждать, что тренер шамбарьером поправит любую твою ошибку, и запоминать, как ты эту ошибку исправил, что сделал, а не реагировать на касания механически.
Был ли он хорошим учителем? Я не знаю. Его мастерство восхищало, он никогда не придирался, был терпелив, но и не хвалил нас никогда. Если человек все делал правильно, Бабай говорил: «Да», и все. Никого из нас он не звал по имени, просто указывал хлыстиком и говорил: «Ты, девочка» или «Ты, мальчик», и мы вынуждены были все время смотреть на него, чтобы не пропустить обращения к себе. В манеже было проще, там он звал нас так: «на Песенке», «на Тактике» или «на Рубрике» – чтобы мы не отвлекались от работы.
Он был загадочным человеком и, я так понимаю, сам лелеял эту свою загадочность. Говорили, что он был жокеем. Говорили, что он работал в цирке. Говорили, что он был каскадером в кино. Говорили, что он мастер спорта по выездке. Что было правдой? Неизвестно.
О нем ходили и самые скверные слухи – например, что из цирка его выгнали за садизм, но я не верила. Он не был жестоким. Он был бездушным, безжалостным, но абсолютно справедливым. Хотя руки распускал – это факт. Легко можно было огрести по морде немытым трензелем или тем же хлыстиком по загривку – за нечищеную или плохо поседланную лошадь в манеже. Но жестоким он не был, нет. Он никого не мучил просто для удовольствия. Все его поступки имели смысл, были обдуманными и никогда не были пустой демонстрацией силы и власти.
Вот с Юлькой было дело. Бабай сразу решил, что Юлька будет «жемчужиной номера», и даже обходился с ней чуть теплее, чем с остальными, и как-то раз сказал ей:
– Другого жеребца тебе куплю, белого как снег, – красиво будет!
А Юлька сказала:
– Нет, не будет Тактика – не будет и меня.
– Тебе работать, да. – Бабай погладил Тактика по морде, осмотрел его глаз с бельмом. – Лечить пробовали?
– Конечно, – кивнула Юлька, – только доктор сказал – нет надежды.
– Ладно. Учишь неправильно. Исправлять будем.
– Как же неправильно? – встревожилась Юлька.
– Бережешь, страх его лелеешь. Будем учить как милицейскую лошадь, только мягче, да, чтобы шума не боялся, ровно работал. Номер делать буду на двенадцать коней, да со свистом, с гиканьем, а жеребец твой нервный, ненадежный, не годится. Учить будем.
Тогда-то я и подумала, что Бабай не такой уж плохой. Вот Ира бы просто продала Тактика втихую и еще бы посмеялась над Юлькой, а этот – нет, не стал, по-другому все решил.
С Тактиком мы возились месяца три. Сначала Бабай притащил Юльке такую ужасную штуку – погремушку, чуть ли не из бычьего пузыря с горохом, на длинной бамбуковой рукоятке, и Юлька с ней развлекала Тактика недели две – потрясет перед мордой, даст понюхать, погладит ею же, потом трясет со слепой стороны – жеребец в бега ударяется, Юлька его подзывает, успокаивает, опять дает эту дрянь осмотреть. Потом, когда Тактик перестал бояться погремушки, Юлька взялась гонять его на корде, а мы с Гешей бегали по манежу как укушенные и резко хлопали бичами с разных сторон.
А потом дело дошло и до хлопушек. Кто бы знал, чего нам стоило их добыть! Летом в советских магазинах никаких хлопушек не было и в помине, мы их клянчили и выменивали у всех знакомых, я лично спустила на это дело все свои карманные деньги и еще всевозможные томсойеровские сокровища – несколько настоящих кубинских шариков, театральный бинокль и набор открыток про Африку.
Через неделю Тактик вполне созрел для следующего этапа – спокойный, как сто слонов, он готов был спуститься в любой грохочущий ад. Мы бегали по манежу, вопили, трещали трещотками, а Пашка даже колотил ложкой по тазу, как повар в пионерлагере, но Тактик плевать на нас хотел и реагировал только на Юлькин голос.
Юлька перешла к работе в группе.
У Тактика была дурацкая спортивная привычка – кидаться обгонять любую лошадь, идущую галопом, так что Юльке пришлось и здесь потрудиться. Правда, она была не одинока, еще Пашка мучился с Напалмом, который лез ко всем драться по любому поводу.
Бабай был немногословен: «Не справишься с жеребцом – обрежу». – «Надеюсь, не меня», – проворчал Пашка и стал спасать Напалмовы яйца.
– Ну, давайте, помогите мне, – приставал он к нам с Гешей, – как мне его выучить?
– Да не сепети ты, Паня, – говорил Геша, – вон Монблан – нормальный себе мерин, и Напалму это дело только на пользу пойдет.
– Ага-а, Гешечка, не мое – не жалко, да? Не дам коня уродовать! Тактик же слушается, хоть и жеребец, и Баядер тоже… А какой уж горячий! Глория! Ну ты-то – добрая душа, помоги!
– Так он же будет как собака, – дразнила я Пашку.
– Эх… Пусть уж как собака. Лишь бы целый.
Когда я стала примучивать Напалма, Бабай слова не сказал, но, видимо, для себя как-то этот факт отметил.
Мы с ним намаялись потом, с этим Бабаем, – никогда не знаешь, чего от него ждать. То спокойно все объясняет, а то смотрит молча, будто ты бумажная фигурка, которую он решил прожечь взглядом.
Сколько раз спрашивали новички (ну каждый по одному разу, если честно), на каком таком языке он разговаривает с лошадьми, а он посмотрит как горгулья и ответит так снисходительно: «На родном». И все.
Так мы и не узнали, кто он есть, Бабай наш. Дед мой говорил – цы&#769;ган, Геша говорил – ичкер, много было версий: азербайджанец, аварец и даже румын, – но точно никто не знал.
Бабай теперь все время что-то мутил с лошадьми (дед мой ворчал: «Цы&#769;ган есть цы&#769;ган, чего ты хочешь?»). Часть наших продал, не тронул только «личный транспорт», старичков и крупных коней – Рубрику, Песенку и Монблана – и все время покупал новых. И вот когда пришла новая партия, голов шесть, Бабай сказал Геше:
– Поездите новеньких – ты и твоя сестра. Отберете тех, что нам подходят, да? Ваша работа теперь.
– У мал&#243;й опыту не хватает, – засомневался Геша.
– Достаточно, – заявил Бабай, – а чего не знает – тому научится.
И мы с Гешей стали берейторствовать. Отбирали коней хар&#225;ктерных, сообразительных и отважных – вроде Зоськи. Лошади по большей части были заводские, едва объезженные, приходилось учить самым простым вещам. Но Бабай не хотел брать спортивных лошадей – дольше переучивать, так он говорил.
Для джигитовочной лошади важно несколько странное, даже противоречивое сочетание темперамента и здравого смысла. И вот этих резвых, хитрых, сильных тварей следовало обучить не только элементарным командам – смене аллюров, поворотам и другой ерунде, но и более сложным вещам – спокойно работать в толпе, не обращая внимания на шум и других лошадей, контакту с всадником. Лошадь должна спокойно реагировать на смещения центра тяжести во время трюка, но, в отличие от вольтижировочной лошади, спокойствие и невозмутимость – не основная предпочтительная черта джигитовочной. Джигитовочная лошадь не связана «по рукам и ногам», она идет свободно – по заданному маршруту или произвольно, чаще всего под простым казачьим седлом, трюки выполняются на кураже, так что главным для лошади остаются сообразительность, взаимодействие с седоком, быстрая реакция и чувство ритма.

После пары часов работы с такими партнерами я чувствовала себя так, будто верхом ездили на мне. Я уходила к Геше в каморку и минут сорок просто лежала тряпкой на полу – но охота пуще неволи, я с радостью работала больше, если бы не распроклятая школа.
А усталость что, чепуха. Я стала есть за десятерых, на радость маме, и научилась спать урывками, как собака, в любую свободную минуту.
Тех коней, что не подошли, Бабай снова продавал, а потом привозили новых, и так, пока не набрал эту свою дюжину, плюс купил еще четырех рысистых кобыл, здоровых, серых в яблоках, с широкими спинами.
Рысистые лошади не предназначены, в общем, для того, чтобы ездить на них верхом. Галоп и рысь у них крупные, тряские, всадник чувствует себя шейкером, в котором взбивают какой-то дьявольский коктейль, но мы с Гешей сделали то, что велел Бабай, – научили наших новых орловских девок ходить по кругу ноздря в ноздрю и чинно расходиться и сходиться парами по команде.
– Что за танцы, Омар Оскарович? – спросил Геша.
– Номер буду ставить этим белоглазым, – так он о близнецах говорил, – вольтиж на паре.
– Так взяли бы верховых…
– Ай, верховые – нервные, да? Пусть на этих коровах учатся, там посмотрим.

Глава 19

Благодаря Бабаю наша конюшня снова ожила. К нам стали приходить всякие шишки из городской управы, чиновники, ведающие детскими делами, и даже киношники – казалось, Бабай знаком со всеми и его все знают. Он сделал то, чего так долго не могла добиться Лиля, – нашел удачную концепцию, как сказали бы сейчас, обозвал нашу студию «Школа юных каскадеров» и узаконил наконец наши занятия вольтижировкой. Центральная киностудия взяла над нами шефство, и конкуром мы больше не занимались.
Нас показали по телевизору. О нас написали в газете. Попасть к нам стало практически невозможно – был очень большой конкурс.
Из тех, кто учился у Лили, вернулись еще трое, и Бабай всех взял. Он очень быстро набрал группу совсем маленьких детей, а потом принялся отбирать детей постарше – двенадцати—четырнадцати лет – для нашей группы.
Каждый четверг он устраивал смотры, но приходили к нему не конники, а балетные, гимнасты и дети, занимавшиеся в цирковых студиях.
Бабай набрал еще две группы. С новенькими он обращался очень неровно – кого-то мог выгнать за малейшую провинность, а с кем-то возился подолгу, как с норовистыми лошадьми. Впрочем, никто не был застрахован от оскорбительного «Завтра не приходи, ты мне больше не нужен» – без всяких объяснений.
Через три месяца мы показали первый конный номер на открытии одного кинофестиваля.
Все было отработано, отрепетировано, но не без доли риска (Бабай это любил) – пять из двенадцати детей как раз три месяца назад впервые сели в седло, и, хотя были они тренированными и бывалыми детьми – гимнасты, танцовщики, – это было довольно опасно. Кроме того, двое из солирующей четверки – Денис и один из вернувшихся мальчиков, Егор, работали на новых, едва обученных лошадях – Бабаю, видите ли, приспичило, чтобы все кони были гнедыми.
Зоська была золотисто-гнедой, но заметно уступала в росте трем жеребцам – Напалму и новеньким, Буяну и Коктебелю, – и я боялась, что нас снимут с номера, но Бабай сказал: «Даже хорошо, будешь работать эксцентрику».
Сначала Юлька с близнецами в черных гимнастических трико показывали медленный, лирический номер на Монблане, потом на площадку вылетали с обещанными свистом и гиканьем девять человек во главе с Бабаем, одетые уже по-цирковому, в черкесочки и папахи. Пока близнецы и Юлька переодевались, Бабай показывал класс, потом подключались мы с Егором, а затем и близнецы. Снова выезжала Юлька, уже на своем буланом Тактике, сиявшем золотом среди четырех гнедых коней, как солнце в тучах, наряженная в крошечную белую амазонку с укороченным шлейфом, и мы вчетвером начинали как бы соперничать за ее платок – подхватывать его, отнимать друг у друга и всячески выпендриваться. Я как бы побеждала в этой схватке, и тут начинался мой номер – серия довольно сложных трюков соло. Эксцентрика же заключалась в том, что под финал, стоя на лошади, я снимала свою папаху, распущенные волосы падали на спину, и публика понимала, что вот этот самый мелкий джигитик – ах! – девочка.
Потом к нашей «эксцентрике» прибавились почти настоящие клоунские номера. То Зоська работала «собакой» – приносила мне потерянную папаху, садилась, давала «лапу», то я, как бы устав выступать, убегала с площадки, а Зоська возвращала меня, поймав за шиворот; тогда я наставляла на нее большой оранжевый игрушечный пистолет, и Зоська валилась в обморок. В общем, много было всяких глупостей.

Ну да, Бабай банально мыслил и был совершенно лишен чувства юмора, но все его придумки всегда имели успех у публики.
А тот, первый номер давался мне поначалу трудно – волосы у меня были длинные, очень тонкие и мягкие, один раз шапка слетела, и прядь волос запуталась в пряжке подпруги – я чуть шею себе не свернула.
После репетиций у Юльки теперь было новое дело – заново заплетать мне косы.
– Такие мягкие, – говорила она, любовно расчесывая мне волосы, – такие блестящие… Может, ну их, косички? Давай тебе конский хвост сделаем?
– Конскому хвосту место на жопе лошади, а никак уж не на моей голове, – рявкала я. – Юль, просто заплети как было.
– Почему ты не хочешь быть красивой?!
– О-о-о, и ты еще! – И я начинала остервенело заплетать косичку с одной стороны. – Вот в гости приходи. С мамой моей обсудите это дело. Поплачете вместе, че…

Наша премьера имела большой успех и вызвала большой скандал.
«Это возмутительно! Это недопустимо! Не дети, а дрессированные мартышки!» – сказал кто-то из важных партийных сановников, и нас снова стали запрещать.
Но Бабай, как видно, был готов к такому повороту дела. С самого начала он завел привычку раз в неделю проверять наши школьные дневники и, если у кого были тройки или прогулы, отстранял от занятий, да и выгнать мог.
Нам с Юлькой бояться было нечего, но близнецы и некоторые другие дети взвыли.
И вот когда пошли официальные проверки, выяснилось, что у нас у всех высокая успеваемость в школе, никаких серьезных травм на занятиях, а еще… Ну, вы понимаете, парк, а следовательно, и наша студия, находился на окраине города, это были заводские, люмпенские районы, и проблемы с приводами в милицию у большинства детей начинались очень рано. И у нас занимались такие «бандиты». Так вот, во время учебы в «Школе юных каскадеров» у этих детей приводов не было (ну еще бы, после тренировки, если не сдохнешь, хочется только одного – спать, не до глупостей всяких).
И так Бабай всех победил. Начали-то они за упокой, а кончили за здравие – о нас снова написали в газете, и Бабаева все превозносили как Макаренку и воспитателя малолетних преступников.
«От же хитрый цы&#769;ган!» – сказал мой дед, прослышав в своих партийных кулуарах об этом деле, и немедленно отправился знакомиться с Бабаем.
Выглядело это забавно – Бабай был похож на старого черно-бурого лиса, хитрого и сдержанного, а дед – на бровастого, брылястого старого пса. Они глядели друг на друга с пониманием, без неприязни, но и без доверия.
Понятно, что деду Бабай не понравился, да и выступление наше тоже.
– Нет, очень красиво, – словно оправдываясь, говорил он мне, – но, знаешь, на вас страшно смотреть. Вы как маленькие янычары. Это давно, до революции, так было – в ханскую охрану набирали детишек, вот как вы, одиннадцати – пятнадцати лет, самый такой опасный возраст. Бесстрашные, безжалостные и безмозглые. Ну, не серчай, не серчай, я знаю, что говорю, сам таким был. На первую войну убег, так мне десяти не было, младше, чем ты сейчас. Как живой остался – уму непостижимо. Так я это к чему – ты берегись…
– Я берегусь, дедушка, – привычно соврала я, – мы все очень осторожно на тренировках делаем.
Дед на это усмехнулся и погладил меня по плечу:
– Я не о том. Бабаева вашего берегись. Никакой он не Макаренко, как тут в газете прописывали, у него в этом деле свой интерес – славы ищет, реванш хочет взять. Из цирка он с большим скандалом уходил. Нехороший он человек и тщеславный и вас такими же вырастит, дай срок. Берегись его, лисенятко.
– Не беспокойся, дедушка, я никогда не буду похожа на Бабая. Даже если у меня усы отрастут.
Дед хмыкнул, насовал мне в карман яблок и сушек и отпустил.

Глава 20

Я потом часто вспоминала его слова, глядя на наших мальчишек, которые через одного были влюблены в Бабая по уши. Вот Пашка пытался подражать ему во всем – в поведении, мимике, манере одеваться. Последнее было нелегко – это сейчас любой ребенок может обзавестись хоть костюмом человека-паука, Пашке же, я думаю, пришлось продать душу за черные джинсы марки Lee, а черную рубашку он так и не сумел раздобыть, пришлось обойтись обычной черной майкой. И невозможно было удержаться от смеха, глядя, как Пашка старательно корчит рожи, подражая надменному выражению лица нашего сэнсэя, как пучит глаза и хмурит бесцветные брови, стараясь скопировать грозный бабаевский взгляд.
Денис тянулся к Бабаю меньше, но поскольку они с Пашкой были близнецы и вечно слизывали друг у друга привычки и гримасы, у нас теперь было двое таких маленьких, беленьких бабайчиков.
К нам с Юлькой они по-прежнему относились тепло, а с другими детьми держали себя высокомерно и грубо, и Бабай им это позволял.
У нас вообще это было в порядке вещей – задирать друг друга, с тех пор как стал тренировать Бабай. Новенькие дети не дружили между собой, держались обособленно, и каждый стремился выслужиться перед тренером.
Не думаю, что это было типично. Лет двадцать спустя мне довольно часто приходилось работать с цирковыми на одной площадке, и всегда это было очень удобно. Если твой партнер – цирковой, будь уверен: в случае беды тебя выручат, при накладке заменят, при падении поддержат. «Звезданутость» у них не в чести, и при первых же симптомах звездной болезни тебя засмеют и задразнят. Это понятно – людям приходится много времени проводить вместе, на гастролях, на репетициях, и часто их безопасность, да и жизнь в общем-то зависит от других, от тех, кто рядом.
У нас же тогда все было иначе, каждый за себя – вот как. И казалось, Бабай это поощрял.
Хотя, может быть, дело было в том, что в первый год занятий каждого из нас могли выгнать в любой момент. Люди менялись так часто, что мы просто не успевали запомнить друг друга. Бабай выгонял тех, у кого, по его мнению, не хватало способностей (ну да, это вам не Лиля, которая терпеливо взращивала любой цветок), за трусость, за небрежное обращение с лошадьми, и никакие слезы, просьбы и обещания не помогали. А уходить, несмотря на то что учеба была очень тяжелой и тренер… как бы это сказать… любезным человеком ни разу не был, никто не хотел.
Бабая почти все до смерти боялись, но и любили почему-то. Он умел нравиться. Он и нас учил нравиться – в отличие от Лили, которая учила нас делать трюк чисто, но держаться на площадке скромно и с достоинством, Бабай учил нас заводить, цеплять, а иногда и морочить публику.
Вот простой пример: мой выход доработали, и теперь, после того как публика поахает над тем, что маленький отважный джигит на самом деле девочка, я, под барабанную дробь, на идущей кр&#253;гом Зоське выполняла еще и «мельницу» с завязанными глазами. С публикой делался родимчик на этом месте, многие сомневались, что я действительно ничего не вижу, думали, что это хитрость какая-то, но, знаете, за редким исключением, хорошему вольтижеру все равно как работать – вслепую или обычным образом, тем более если речь идет об ординарном трюке. Абсолютно все равно. Ты видишь телом, тело помнит каждое движение и выполняет их четко и уверенно.
Ну вот, а Бабай объявлял этот номер как гвоздь программы, и ведь таки да, мне аплодировали стоя, орали и свистели.
Он учил нас кланяться, приветствовать публику, эффектно подавать себя. Единственное, от чего он нас остерегал, – считать публику дурой.
– Вы должны уважать публику. Люди это чувствуют. Покажите им, как вы рады их видеть, покажите им, что вам дорого их внимание. Работайте на них, не на себя. Но и о себе забывать не надо. Покажите, как им повезло, что они видят – вас. Вас, замечательных артистов, мастеров. – Тут Бабай резко поворачивался к нам в профиль, делал широкий, величественный жест и застывал – гибкий, опасный и красивый, как дамасский клинок.
Мне, если честно, все это казалось несколько смешным, ну как романы Дюма-отца, что-то вроде «…ты умрешь, негодяй, и твоя Констанция вместе с тобой», понимаете? Все это было несколько слишком, слишком для обычной жизни, не взаправду. Впрочем, это не мешало мне относиться к Бабаю (да и к Дюма-отцу) с уважением.
Бабай был первоклассным мастером и делал все, что хотел. То есть я хочу сказать, все, чего он хотел, у него получалось, и все эти его шелковые рубахи и другой выпендреж ничуть не мешали. А еще его любили лошади и совсем не боялись. Наверное, только лошади да мы с Гешей и не боялись Бабая, остальным он внушал трепет – и ученикам, и конюхам, и даже директору парка.
Марина покрывалась испариной, бледнела и еще больше становилась похожа на подушку, когда Бабай обходил денники, проверяя работу конюхов, остальные следовали за ним на цыпочках и шарахались от взгляда. Только Геша держал себя с ним на равных – ну просто потому, что Геша был как мой дедушка, ему было наплевать на чины и звания, он уважал тех, кто, по его мнению, был достоин уважения, вот и все.
Бабай, кстати, ничего не имел против. Надо отдать ему должное – он был равнодушен к лести и подхалимажу и пугал только тех, кто сам боялся. Он не был тираном в общепринятом значении этого слова, спокойно выслушивал советы и даже следовал им, если они были дельными.
Я же не боялась Бабая потому, что вообще мало чего боялась. Геша шутил: «В детстве не научили». Ну, может, и так. А может, потому, что папа мой был азартным человеком, бесстрашным и, по рассказам моей мамы, склонным к безумным авантюрам, а я была во всем на него похожа, и бесстрашие – это было такое врожденное качество, вроде слабой чувствительности к боли, которой я тоже отличалась.
Я и маленькой не боялась кататься на каруселях, чертовом колесе; когда другие дети плакали, я хохотала от щекотной радости – быстро, высоко, весело!
Есть люди с пониженным чувством опасности, и таких людей трудно уберечь от их судьбы, сколько ни пытайся, так что зря, ох зря мама запрещала мне играть в покер и взяла с меня слово, что я никогда не прикоснусь к картам. Сидела бы я тихохонько за карточным столом, а не носилась на конях сломя голову. Прирожденного игрока невозможно отвадить от игры – он изобретет себе новую, он превратит в игру всю свою жизнь, поскольку ничто не может сравниться с радостью риска и нет чувства сильнее, чем азарт. Азарт превыше похоти и даже любви, превыше жажды власти и богатства, превыше здравого смысла и совести. Да что там, невозможно остановить игрока. Нечем.
Казалось, Бабай, который терпеть не мог трусов, должен был ценить это мое качество, но вышло наоборот. Однажды после тренировки он остановил меня, и я услышала роковое:
– Завтра не приходи. Ты мне больше не нужна.
Я остекленела. Мы все, старшая группа, чувствовали себя в полной безопасности – работали на площадке мы лучше всех, ничего не боялись, лошади наши всегда были в порядке – так уж научили, а Бабай, как известно, ни к кому просто так не придирался.
Не веря своим ушам, я спросила:
– Почему? За что, Омар Оскарович?!
Я знала, что он не отвечает на такие вопросы, просто уходит, но тут он, помолчав, сказал:
– Страха в тебе нет. Хороший джигит из тебя не будет.
– Что-о-о? – возмутилась я. – Как так, Омар Оскарович? Вы Андрюху выгнали за трусость и Валеру, а меня, выходит, за то, что не боюсь?! – Я не надеялась на ответ, это было просто от отчаяния, но Бабай и тут не ушел, а ответил:
– Ай, ты не понимаешь! Баланс нужен. Страх человека держит, а ты… У тебя сколько за последний месяц падений было? А у других детей? Ты совсем не думаешь, что делаешь. Джигит из тебя не будет, берейтор будет хороший. Я за тобой давно смотрю. На площадке ты не нужна, но я тебя не гоню. Приходи, учить буду. На берейтора. Будешь при мне помощником.
Я смотрела на него молча, исподлобья, чувствуя, как плечи наливаются свинцовой тяжестью злости. Нет, возможно, он был прав, он редко ошибался, наш Бабай, и в людях, и в лошадях, но мне было все равно. Этот человек собирался лишить меня главной радости, сердца моей жизни – полета, скорости. А Зоська, моя Зоська, разве я могла кому-то ее отдать? Да ни за что! Я смотрела на него с яростью и была готова откусить ему голову.
Бабай вдруг расхохотался – так же, как он смеялся, глядя на бушующего Баядера, и сказал:
– Ай, что я, мама тебе, да? Или папа, да? Кто я такой, да, крылья тебе обламывать? Да делай себе что хочешь! Хочешь голову сложить? Хочешь шею сломать? Ай, пожалуйста, твое дело! Хочешь заниматься – занимайся. Только вот что. Чтоб на конюшне с ведрами, с тачками я тебя больше не видел. Силы береги, не надрывайся, поняла? Буду учить с лошадьми работать, хочешь не хочешь – мне все равно. А как не учить? У тебя руки золотые, голова золотая, кони тебя любят, а ты такой талант в землю зарыть хочешь, глупая чертовка! Все сказал, свободна. И расписку от родителей принеси.
– Так я же приносила…
– Ничего. Пусть еще раз подумают. Все, уйди с глаз моих.
Мы все приносили Бабаю расписки о том, что наши родители не против занятий и в случае нашей травмы или смерти от несчастного случая не будут предъявлять претензий. Многие дети именно из-за этого не смогли у нас заниматься. Еще бы! Даже мой дедушка дрогнул: «Ну надо же, пакость какая… Как смертный приговор родному дитю подписываешь…» А дедушка мой был ого-го, не робкого десятка, так что Бабай знал, второй раз может и не решится человек подписать такое.
Но все равно я уползла в конюшню пьяной от радости, что все обошлось, он меня не выгнал и до занятий допустит! А с лошадьми работать – что ж, дело хорошее, я не против, лишь бы не выгнал, да? – мысленно передразнила я Бабая.
Я забилась в денник к Зоське, села в солому, опираясь спиной о передние ноги лошади, и там, уже в тепле и покое, меня заколотило.
Зоська спокойно жевала сено, время от времени ласково обнюхивая мою голову. Там меня и нашел Геша.
– Ты чего сюда залезла? Чего у вас с Бабаем вышло, а? Бегает по двору, задрав хвост, как кобыла в охоте… Че случилось-то, а?
– Да ничего, – ответила я, стараясь не стучать зубами. – Не поверишь, Геш. Он меня похвалил. – Я нервно рассмеялась. – Сказал – золотые руки и все такое, представляешь?
– Фигасе, похвалил! – Геша присел рядом и погладил меня по голове. – Ты вон дрожишь вся, как цуцик! Это что ж было бы, если б он тебя поругал?
– Наверное, пришлось бы его убить, – вздохнула я, но Геша не улыбнулся, продолжал смотреть пытливо. – Геш, он меня хотел от занятий джигитовкой отстранить.
– Хотел, да не вышло, я так понимаю?
– Ну, как – не вышло? Сам передумал чего-то. Но на конюшне работать запретил, сказал, будет учить на берейтора.
– А, так да, был у нас с ним разговор. Он, приколись, все переделать хочет. Нас с тобой берет лошадей примучивать, да? А пацанов – Деньку, Паню, Егора и Жеку ставит конюхам помогать. Лошадей много потому что – джигитовочные, да детские, да прокатные, да запасные еще… А новых работников он брать не хочет, говорит, стабильность ему нужна и это… как его… ну, не помню я… короче, чтобы все за всех могли работать. Юльке тоже запретил с вилами вошкаться, токо Тактик на ней. Так что и ты можешь кобылу свою доглядывать, не ссы. А Юлька будет теперь обратно типа старосты – журналы там вести и по конюшне, и по людям, а еще на нее кучу номеров будет делать… А наши пацаны, ну, конюхи типа, упросили его с нами тоже позаниматься – кроме Маринки, ясен пень, она-то не большой охотник ездить…
– И ты? И ты будешь ездить?
– А как же! Разве ж усидишь на месте, глядючи, как вы в седле кувыркаетесь! Завидно же… Руки чешутся… вернее, жопа…
– Геш, ты бы, может, почесал тогда жопу просто? Раз чешется… Мы ведь дети, нас легче учить, а вы поломаетесь к чертовой матери, и всех дел…
– Типун тебе на язык, мал&#225;я! – Геша дал мне подзатыльник, и Зоська, угрожающе заворчав, прижала на него уши. – Да молчи уже, ты еще тут мне будешь… Вот точно – псина, а не кобыла. – Геша встал, отряхнулся от соломы и протянул мне руку: – Пошли, в кабинете побазарим. Нечего скотину беспокоить, ей вообще баинькать давно пора…

– …Короче, так он все перекрутил, что мама не горюй, – говорил Геша, уже сидя за столом, пока я варила воду и готовила чай.
– И что? Думаешь, получится все, как он хочет?
– А когда у него не получалось? Это ж такая хитрая зараза… Но начальство он толковое, ничего не скажешь, мал&#225;я, дело знает. Я токо никак допереть не могу, на хера ему все это?
– Замкнутая на себе система.
– Чего?
– Ну, ты же сам говорил – все всех могут заменить. Он новеньких почти не берет – разве выгонит кого, но и выгонять стал меньше – уже работы жалко, сечешь?
– Ага, ага, и че?
– Ну, может, хочет из нас сделать что-то типа цирковой труппы, чтобы на гастроли там ездить или еще чего, понимаешь? Мы уже тут везде перевыступали, ни один праздник без нас не обходится, близнецы вон в кино снимались и Юлька… Тесно ему тут. А возить такую большую банду, да детей, да коней еще – тяжело, он в людях должен быть уверен, врубись. Или просто славы ищет, так деда говорит… Типа – своя школа, знаменитая на весь Союз, Омар Оскарович Бабаев и его дрессированные детки… Вроде какого-нибудь детского ансамбля танца, ну или хора там, есть же такие…
– А, ну да. Может, и так. Ну нам-то оно только лучше, как считаешь?
– Не знаю. – Я пожала плечами, налила нам с Гешей чаю и вынула из заначки початую шоколадку «Вдохновение». – Мне по фигу, если честно. Не оттаскивают меня от лошадей – ну и ладно.
– О! Золотые твои слова… Токо «Сдохновение» это убери, терпеть ненавижу, лучше пряников дай.
– Шоколад – это энергия. Ешь.
– Ну дай пряничка, дай, – смешно заныл Геша, отпихивая шоколад, и я полезла на полку за пряниками.
Потом мы пили терпкий черный чай из железных кружек, грызли шоколад, твердокаменные пряники и думали о переменах – к добру или к худу?

Бабай сердился на меня неделю. На тренировках не обращал внимания, ничего не говорил, даже шамбарьером ни разу не ужалил. Я терпела. Знала – раз уж не выгнал, рано или поздно остынет.
Работать с Бабаем было интересно. Он был совершенно бессердечным, бездушным человеком, и я удивлялась, где же гнездится та радость, которую он проявляет, общаясь с лошадьми? Ведь часто говорят – «радость в сердце», а сердца у этого человека не было. Даже к своим любимым лошадям он относился скорее как к вещам – дорогим, ценным, хрупким, но вещам, а уж о нас, людях, и речи не шло. Если человек становился не нужен – Бабай просто забывал о нем, а если был ценен и интересен – Бабай готов был носиться с ним как дурень с яйцами, не жалея ни сил, ни времени. И еще – казалось, что это бессердечие и делает его таким проницательным, понимающим и расчетливым. Его наблюдения всегда были верны, его характеристики едва знакомых лошадей отличались потрясающей точностью, да и людей он видел насквозь, и это было удивительно, ведь слова «чувствует сердцем» тут никак не подходили, но интуиция у него была просто звериной. Он был словно шахматный игрок или фехтовальщик – умный, точный, беспощадный, разгадывающий игру противника на несколько ходов вперед.
Он ладил с лошадьми, но тут все было не так, как у Лили или Геши. Те умели успокоить лошадь, подружиться с ней, у Бабая же была совсем другая игра – ему надо было победить, обольстить, раззадорить, именно поэтому он успешнее работал с жеребцами. Жеребцы любят такую имитацию поединка, когда наездник их держит все время в тонусе, когда есть возможность проявить характер.
Даже вечное бабаевское тщеславие никогда его не подводило, а он был помешан на внешних эффектах. Актер во всем, он не мог обойтись без того, чтобы удивлять и производить впечатление, все работало на это – его одежда, сбруя Баядера, нарядная и дорогая, даже простое английское седло сделано на заказ и украшено тисненой кожей, а было еще парадное, португальское (много ли нашлось бы тогда в Союзе португальских седел?), с красной, тисненой же кожи, подушечкой и темно-зеленым валиком. А почерк? В этом почерке был он весь – твердый, разборчивый, но с завитушками и росчерками, как в девятнадцатом веке (он часто писал нам записки в школу с просьбой освободить от занятий). Все напоказ, все словно бы ненастоящее, ни в чем нельзя быть уверенным, лишь одно было неподдельным – его мастерство и знание лошадей. На это мы все и попались. Он был настоящим мастером, не то что Ира. Он был настолько самоуверенным, что и из нас делал настоящих мастеров, не боясь, что со временем мы его переплюнем, и желая этого. А что? Еще один повод для гордости – мои ученики лучше всех, даже лучше, чем я.
Конечно же никто не хотел уходить из конюшни, все держались за Бабая, да и куда, скажите на милость, нам было идти? Где бы еще нам позволили заниматься всеми этими безумными вещами? Бабаевская схема работала как хорошо отлаженный механизм, без сбоев, без проволочек, без авралов, и, несмотря на тотальную занятость и хроническую усталость, мы успевали делать в три раза больше, чем прежде. Охота пуще неволи, да, мы все очень старались, мы любили свое дело и смертельно боялись, что он нас выкинет из этой колесницы счастья, если мы будем плохо работать или лениться.
Нет, по доброй воле из «Школы юных каскадеров» не уходил никто. И я осталась. Здесь была вся моя жизнь и вся моя радость – все это было зажато в крепком, смуглом, длиннопалом кулаке Бабая.

Глава 21

И вот сейчас я ехала на лениво рысящей Зоське, поглядывая на вспотевшие воробьиные затылки бегущих детишек.
Жизни-то моей было всего ничего, каких-то одиннадцать лет, но мне казалось, что вся она сейчас пробежала у меня перед глазами. В книжках пишут, что так бывает перед смертью, только ведь смерть грозила не мне, а серой в яблоках орловской кобыле, и почему тогда я думала не о ней?
Ну а что о ней думать? Рукопись, шестнадцати лет, с жестким, как жопа носорога, ртом, железными боками и непробиваемой тупостью. Я ее не любила. Она была упрямой и глупой (ну да, не все лошади – лапочки и умницы, а люди все, что ли, хороши?), но вот это «была» резануло меня по сердцу так, что мне пришлось долго цедить воздух сквозь сжатые зубы, чтобы унять боль.
Дети почти добежали до волейбольной площадки, но я понимала, что возвращаться рано, надо еще потянуть время, и предложила:
– А до реки слабо добежать? Справитесь?
Они молча побежали дальше. Никто не признался, что устал.
Выглянуло солнце, река заблистала за деревьями, словно тяжелое, темное стекло. Дети прибавили шагу и скоро уже косолапили, увязая в песке. Я быстро расседлала Зоську под дикой яблоней у кромки пляжа, и она сразу же набила полную пасть яблок, как хомяк. Я оставила седло тут же, под деревом, бросив кобыле: «Охраняй», и пошла за детьми.
Красномордые, потные мальчишки устало сопели, но никто не смел присесть.
– Отдыхаем, отдыхаем, тянемся, – сказала я, села, раскинула ноги и стала тянуться к носочкам, то к правому, то к левому.
Дети грузно попадали на песок и стали делать, как я.
– Молодцы. А теперь расскажите мне, как вы разминаетесь с Омаром Оскаровичем.
– Да обычно, – ответил мне желтоглазый, – сначала бегаем, потом наклоны, приседания, два кружочка гусиным шагом… и все.
– Ага. Ну ладно, мы сейчас чуть иначе сделаем. – Я решила им показать детскую разминку, которую в самом начале проводила с нами Лиля. Это был комплекс растяжек и силовых, где фигурировали такие упражнения, как «утенок», «бабочка», «зайчатки и волчатки», «лодочка». Я не была уверена в успехе, потому что дети все как один были хмурые и слишком серьезные, но уже через пятнадцать минут они улыбались и радостно переглядывались – понравилось. Но вот мы почти закончили, а возвращаться все еще было рано, рано, я «чувствовала это жопой», как говорил Геша. Почему-то мне ужасно не хотелось, чтобы эти малыши увидели, как выводят из конюшни обреченную лошадь или, того хуже, вытаскивают труп, хотя я-то сама была вполне самостоятельным ребенком и очень не любила, когда со мной обращались как с маленькой – сюсюкали, недоговаривали, скрывали что-то, пусть плохое, но важное.
Я не знала, что делать, чем их еще занять, но тут мой взгляд упал на руку одного из мальчишек. Я увидела четкий красноватый рубец, явно от шамбарьера. За седло хватался, дурачок, на галопе, подумала я, и мне в голову пришла одна скудная мыслишка. Не бог весть что, но пойдет.
– Все, закончили. Молодцы, – сказала я. – А теперь вот что. Боюсь, ваше сегодняшнее занятие сорвано. Мы просто не сможем заниматься, не сможем вывести лошадей…
Дети разочарованно загудели.
– Подождите ныть. Я кое-что придумала. Скажите мне на чистоту, кто из вас боится ездить галопом?
Дети угрюмо сбились в кучу и молчали.
– Ладно, партизаны. Вы пока подумайте, а я лошадь пойду поседлаю.
Зоська пожирала яблоки как пылесос, и я усомнилась, сможет ли она идти галопом.
– Ах ты жадный хомячище! Давай, хватит уже жрать. – Я оттащила лошадь от яблони, надела уздечку, седло, и мы вернулись к детям. – Ну? Признаваться будем?
Ответом мне было то же молчание.
– Ну я не знаю… Раз вы все такие храбрецы, вам моя мысль по душе не придется…
– А что ты придумала? – спросил меня один из мальчишек.
– Я хотела предложить вам поездить галопом со страховкой. То есть в одном седле со мной. Я буду вас крепко держать, бояться вам будет нечего, и вы поймете, что галоп – это весело и здорово.
– Ага-а-а, а вдруг ты сама упадешь?
– Я?! Упаду? Ну это вряд ли…
– Это ты не видел, как они выступают, – толкнул локтем недоверчивого другой мальчишка.
– Да я болел, когда вы все на них ходили, – стал оправдываться тот.
– Хорошо. Смотрите. – Я запрыгнула в седло, пустила Зоську кр&#253;гом и стала всяко изголяться – ложиться поперек, садиться против темпа, опираясь локтями о лошадиный круп, делать соскоки и даже встала на руки, упираясь головой в седло. – Ну? Упаду я?
– Не-е-ет! – заорали мальчишки.
– Так что? Покатать вас?
– Да-а-а! – Они всем скопом кинулись к нам, и Зоська шарахнулась в сторону.
– Тихо, тихо. По очереди. Давайте-ка посчитаемся – эни-бени-лики-паки… Ты первый, давай. – Стремена были слишком высоко для карапуза, и я попросила остальных: – Да подсадите его, что встали!
Он забрался в седло, я перехватила повод одной рукой, а другой крепко прижала пацана к себе. В казачьем седле нам вдвоем было удобно, как в кресле.
– Бери повод. Да не хватай, мягче, не держись за него, держись коленками. Коленка, коленка и попа – три точки опоры у тебя, кисти, поясница и шенкеля свободны. – Я почувствовала, как мальчишка расслабляется, становится гибче. – Мы сейчас сразу пойдем в галоп, на рыси вдвоем неудобно. Если испугаешься – хватай меня за руку. За повод не держись, не для того он, понял? Схватишься за повод – убью. Понял?
– Да. – Мальчишка глубоко вздохнул и постарался расслабиться. На темечке у него торчал смешной русый вихор, голова едва доставала мне до подбородка.
– Ну, помчали! – Я свистнула, и Зоська сорвалась в галоп – любила она похулиганить. – Йахуууууу, эгегегей!!! – вопила я и слышала подбадривающий визг малышни за спиной.
Мальчик испугался и резко ухватил меня за запястье.
– Молодец, молодец. Не бойся, я тебя держу. Отпускай ручки. Совсем отпускай, просто раскинь их в стороны, будто ты птичка. Мы же летим, чувствуешь? Летим!
– Летим, – тихо повторил мальчик и, раскинув руки, вдруг запищал: – Ура-а-а! Я лечу-у-у-у!!!
Когда мы завершили круг, мальчишки скакали, как стая диких обезьян, тянули руки и кричали: «Можно, я? Можно, я?»
– Ну что, слезай, – обратилась я к мальчонке.
– А можно еще разочек? – тихонько спросил он, снова схватив меня за руку.
– Нет. Извини. Надо же и другим покататься.
Он послушно полез с лошади, и я чуть придержала его за шиворот, чтоб не свалился.
– Кто следующий?
– Я! Можно, я? – снова завопили все скопом, но к лошади больше не лезли, а изо всех сил тянули руки, как в школе.
– Вот ты, – я подозвала того, желтоглазого, который теперь вовсе не выглядел волчонком, а скакал таким же козликом, как остальные. – А вы посчитайтесь пока сами, кто за кем. Чего время терять?
Мальчик подошел к Зоське, протянул руку, чтобы ее погладить, но она вздернула голову и заржала.
– А можно, я один проедусь?
– Нет уж. Зоська новичков не любит, сразу задурит. Слушай, если ты не боишься, может, уступишь свою очередь кому-нибудь?
Мальчишка помотал головой и ловко вскарабкался в седло, буквально по моей ноге, как мартышка по лиане.
– Сидишь?
– Сижу. А она сразу галопом побежит, да? Или попрыгает? Галоп – это же такие прыжки, да? А как ты одной рукой будешь управлять, разве так можно?
– Да. Можно. Вот смотри – повод пропускаю между безымянным и мизинцем и между указательным и большим, лошадь чуткая, все слышит. Да я, собственно, и не пользуюсь поводом, просто собираю для баланса. Лошадь идет от шенкеля, поворота корпуса.
– Ух ты! А как это?
– А ты ко мне прижмись покрепче, сам почувствуешь.
Я пустила лошадь галопом, и Зоська пошла бойко, хоть и была набита яблоками под завязку. Ей нравились шум и одобрительные вопли мальчишек.
Желтоглазый же наш пассажир болтал без умолку, словно мы действительно сидели в кресле где-нибудь в тихой гостиной, а не на мчащейся во весь опор лошади.
– А я видел, как ты выступала! Это же ты делала всякие смешные штуки, да? А у тебя лошадь дрессированная, да? Меня бабушка водила… У меня знаешь какая бабушка? Герой войны! Ничегошеньки не боится, даже мышей! Она всюду меня водит… Ты что смеешься? Я правду говорю! Она правда герой, у нее и ордена есть – Красного Знамени и Александра Невского и еще всякие, красивые…
– Не вертись – мешаешь лошади, сбиваешь. Да я не над бабушкой смеюсь. Просто у меня дедушка – герой войны, и он тоже на все выступления ходит. А раньше еще на соревнования ходил…
– Хо! Так то – дедушка. Дедушка-герой почти у каждого есть, а бабушка – только у меня одного!
– Да ты хвастунишка…
– Я не хвастаюсь! Она правда герой! Она смелая! Она в кино работает! В настоящей киностудии! Вахтером… Я, знаешь, там все облазил…
Я снова прижала мальчишку, чтобы сидел смирно, и направила Зоську чуть дальше по пляжу. Мне жаль было возвращаться, хотелось послушать, что он еще расскажет.
– И тогда приехали те ваши мальчики, ну которые одинаковые… А там фильм снимали, и другой мальчик исполнял роль героя революции… Но он был толстенький такой и ничего не умел… А ваши мальчики вскочили на коней, и потом пули такие – фиу-у-у… фиу… а они такие – хуч-хуч!
Мальчишка стал показывать «хуч-хуч» – как кто-то из близнецов уклонялся от пуль, и я снова одернула беспокойного седока.
– Сиди тихо! Ты вон всю дорогу проболтал, даже не заметил, как ехали.
– А я не боюсь совсем, я сам скоро так буду… А с вами, ну со старшими, я еще ни разу не разговаривал… Вы такие сердитые все…
– Да мы не сердитые, просто замотанные. Тренировки там, то-се, ты же понимаешь…
– А, ну вы как взрослые, да? У вас вечно времени нет, и вам все все равно… Взрослые все одинаковые.
– Ну не все. А как же твоя бабушка? Или Омар Оскарович – он же с вами занимается…
– С Омар Оскарычем разве поговоришь? У него глазищи – у-у-у… А усищи – во! – как у Буденного… А бабушка… Слушай, а у твоего дедушки есть бабушка?
– Чего?
– Ну своя собственная бабушка у него есть?
– Есть…
– Жалко… Мне нужен свободный дедушка… Ничейный… Для моей бабушки… А то она, знаешь, совсем одинокая… Ее дедушка умер еще давно, когда папа маленьким был, и вот она одна да одна.
– Как же – одна? А ты на что? А родители твои?
– А, родители… От них никакой пользы нету. Притворяются все время, или ругаются, или в командировку… Надоели… Я с бабушкой поэтому, она никогда не обманывает, потому что герой! А я – что? Я же маленький… И бабушка не может ко мне прислониться…
– Конечно. Ты же не слон.
– Вот ты шутишь… А каждая женщина должна к кому-нибудь прислониться, это важно. Тем более если она старенькая. Так что, если вдруг ты встретишь ничейного дедушку, ты мне скажи, хорошо?
– Хорошо. Все, приехали. Слезай.
– Спасибо. – Мальчик, однако, не спешил покидать седло. – А можно, я потом с тобой еще поговорю? Ну, потом, если встречу на конюшне, можно, я к тебе подойду?
– Конечно, можно. Как тебя зовут?
– Игорек.
У меня на минуту сбилось дыхание, я словно увидела совсем другое лицо, полузабытое, любимое – смуглый, худенький мальчик с темно-золотистыми глазами. Этот был совсем другой – желтоглазый, скуластенький, как рысенок. Да черт, мало ли Игорьков?
Я освободила ему стремя, и он слез сам. Подмигнув ему на прощанье, я втащила в седло следующего.
Мы перекатали всю малышню. Время шло к полудню, и я сказала: «Возвращаемся!» – знала, что им всем в школу к 12.20.
Дети бежали теперь не гуськом, а кучей, галдя и обмениваясь впечатлениями, я же, завидев вдалеке ограду малого манежа, не утерпела и, крикнув им: «Давайте подтягивайтесь к конюшне!» – выслала Зоську вперед.
Меня гнала надежда, безумная надежда, что вот сейчас я увижу Рукопись, мирно висящую на растяжках, поглажу ее тупое грызло, скажу: «Ну что, дура старая? Наделала делов? И кто у нас теперь хромой?» – скормлю пару диких яблок или сахару дам.
Надежда – это такая зараза, она расцветает ярким, нахальным цветком чертополоха, упорно пробиваясь сквозь колючки знания и здравого смысла. И не выдрать ее, как тот сорняк.
Я кинула Зоську во дворе, сказав ей: «Замри!» – и быстро прошла в конюшню.
Денник Рукописи был пуст.
С досады я саданула кулаком по теплому, хранящему запах лошадей дереву.
– Не пеняй на судьбу – накажет, да? – Бабай подошел неслышно, как кот.
– Здравствуйте, Омар Оскарович.
– Здравствуй, девочка. Что там с младшей группой?
– А, утопила к чертям.
Бабай совсем не понимал шуток, поэтому молча ждал, пока я перестану выпендриваться.
– Геша сказал, чтобы они здесь не отсвечивали. Ну мы пробежались до пляжа, размялись там, я их покатала немножко. Занятия толком не было. Извините.
– Ничего. Ты все правильно сделала, девочка. Лошадь не устала?
– Нет. Да и передохнет сейчас полчасика.
– Такое несчастье у нас, такое несчастье, – покачал головой Бабай. – Поеду завтра по конюшням, по заводам – пару искать Вакансии. А разве быстро найдешь? А учить еще? Несколько дней не будет меня…
«Ах ты, рептилия! – подумала я, впрочем, беззлобно, почти ласково. – Не лошадь тебе жалко, а трюка…»
– Омар Оскарович, а помните, Юлька просилась у вас младшую группу поучить? – сказала я, совершенно неожиданно даже для себя.
Бабай тоже удивился, поднял бровь.
– Так, может, это правильно? Пусть бы она с малышней занималась?
– Что вдруг?
– Вы, Омар Оскарович, строгий слишком. Они вас боятся. А Юлька – добрая и веселая, в самый раз таким маленьким.
– Ерунда. Джигиты, мужчины будут. Твердая рука нужна.
– Так это когда еще они мужчины будут! Сейчас же мелкие совсем – первоклашки, второклашки… Вот нас первые два года Лиля Вайнберг учила, и никакой не твердой рукой… И разве мы плохие выросли?
Бабай крутил ус – это он так скрывал улыбку.
– Нет, не плохие. Достойные дети.
– Во-о-от. А Юлька – она толковая. Хорошо их вам научит, просто они чуть повеселее будут. Дети же, Омар Оскарович! Пусть бы радовались, а не боялись, а?
– Хорошо. Подумаю твою мысль. А сама ты их поучить не хочешь?
– Н-нет. С Юлькой им лучше будет. Она мягче. Да и красивая она, а дети любят все красивое…
– Ни один человек сам себе цены не знает, да? Хорошо. Думать буду. Иди.
– Омар Оскарович…
– Что еще?!
– Разрешите чуть припоздать на занятие? У меня там собака взаперти сидит…
– Собака? А, понял, черная овчарка. Видел. Красивый пес. Он с Гермесом, в фуражной.
– В фуражной?! Извините… – Я пулей вылетела из конюшни, пугнула детей, столпившихся вокруг терпеливо поджидавшей меня Зоськи, и понеслась к фуражной.

Глава 22

Увидев спокойно сидящего под навесом Ричарда, я сбавила шаг и имела удовольствие наблюдать поединок настоящих джигитов и мужчин.
Неподалеку от моего красавца столпилась кучка местных кобельков. Время от времени кто-нибудь из них набирался храбрости и по-шакальи крался к одному из столбов, поддерживающих навес. У столба песик победительно задирал ногу и, несколько смазав впечатление от подвига, зайцем мчался обратно, к своим.
Ричард неспешно поднимался, лениво, вразвалочку, чуть ли не насвистывая, шел к тому же столбу, небрежно орошал его и, не глядя на стайку кобелей, возвращался на свое место.
Тогда псы бросались к столбу всей толпой и устраивали там настоящий золотой дождь.
Похихикав пару минут над этой собачьей дипломатией, я позвала:
– Ричард! Дружище!
Пес встретил меня, виляя хвостом, и даже лизнул руку. Я чесала его за ушами, гладила, приговаривала: «Молодец, молодец», но про себя удивлялась – неужели пары дней ласки и покоя хватило для того, чтобы собака так переменилась? Стала спокойной и дружелюбной? На мой голос вышел Геша, и я укоризненно сказала:
– Ты зачем его выпустил? Я же просила…
– Да чего ты, нормальная собака. Ходит за мной и ходит… А, ну ладно. Забыл я про него, мал&#225;я. Тут такие дела, я и забыл. Пошел в кабинет посидеть, чаю выпить после всего, а он там сидит, а я ж забыл про него, сечешь? Заваливаю спокойно, без всяких этих там – собачка, тю-тю-тю… Он на меня как окрысится – рычит, слюни роняет, не пускает, значит. Ну я ему говорю: ша, ты гонишь, живу я здесь. Давай по-другому побазарим. Ну сели, чайку попили, я ему пряничка дал…
– Пряничка?!
– Ну да, а че? Пряничек он сгрыз, я – на выход, он за мной… Ну и пошли себе тихонечко… Ты не психуй, он сидит, никого не трогает.
Я в двух словах объяснила Геше, откуда у меня собака.
– Понял тебя. – Геша присвистнул, Ричард насторожил уши. – Сиди, сиди, чего ты? – Геша провел рукой по собачьему загривку. – Раз такое дело, надо ему хоть ошейник соорудить, как думаешь?
– Да неплохо бы…
– Ну ща я сделаю. Ты его на офицерке привела? Ща я ее малька подрежу да кольцо приклепаю, и нормально будет. Брезентуха у меня есть знатная, с мощным карабином – будет поводок. Не ссы, ща все сделаем.
Мы шли к конюшне, Ричард бежал впереди, принюхиваясь и приглядываясь к новому месту, спокойно провожая взглядом детей, которые переоделись и по двое, по трое спешили к воротам.
– Пока, Глория! – махали они мне.
– Пока-пока!
Все было хорошо, пока Ричард не увидел Зоську. Выражение лица у него сделалось совершенно человеческое – он выпучил глаза и приоткрыл рот. Присел на задние лапы и попятился. Зарычал, пришел в себя, подался вперед. Тут Геша прихватил его за кончик уха и стал воспитывать:
– Чего ты? Это ж конячка… Хорошая конячка… Не ссы, Ричард, ты ж хищник, не к лицу тебе… Ты – хищник, она – дичь, понял? Ди-и-ичь… Не боись… Ричард – тупое имя, не выговоришь, и откуда ты выдумала такое? – обернулся он ко мне, все так же придерживая пса за ухо.
– Так можно короче. Дик, например.
– Дик? А при чем тут Дик?
– Дик – уменьшительное от Ричард.
– Херня какая-то. Нету ж созвучия…
– Ну, Ричи можно еще.
– Рич-ччч… ричи-чи-чи… чи-чи-ча-ча… О! Пусть будет Чача, а?
– Да хоть горшком, Геш… Ты ухо ему не выкручивай…
– Не ссы, я нежно…
Любопытная Зоська, которую я к тому времени расседлала, потянулась мордой к Ричарду, тот гаркнул на нее со страху, Зоська обиделась и стала на него топать.
– Не-не-не, – запел Геша, – этого не надо… Давай конячку понюхаем… Спереди не ходи, понял? И сзади не ходи, сбоку ходи… Ай, какая конячка! Хорошая конячка! – Геша водил Ричарда вокруг Зоськи, словно сватал.
– Че за е. ное шапито? – подошли близнецы. В одинаковых курточках, с одинаково зализанными светлыми челками, они были похожи на мальчишек из гитлерюгенда. Близнецы здорово выросли и наглели день ото дня все больше – даже Гешу задирали иногда.
– С х… ли ты материшься, баклан? – наехал Геша на Пашку.
– Сам баклан!
Геша замахнулся дать Пашке подзатыльник, Пашка отбил руку, и Ричард на него прыгнул. Прижав мальчишку к земле, он скалился ему в лицо. Шерсть на загривке у пса встала дыбом.
– Тихо-тихо-тихо… – Геша стал осторожно подкрадываться к Ричарду. – Мал&#225;я, он у тебя слова знает?
– Да. Ричард, фу! Ричард! – Я аккуратненько, как клопа, сняла с Пашки собаку и отвела в сторону. Ричард стоял рядом со мной, повиливая хвостом, но смотрел на Пашку, и глаза у него горели нехорошим, цепным блеском.
– Х… ясе, песик! – Пашка медленно, чтобы не раздражать собаку, встал и начал отряхиваться. Ни обиженным, ни испуганным он при этом не выглядел. – Это чей же такой?
– Это мой. Извини, Паш. Он пока соображает через раз. Извини.
– А, фигня… Классный зверь! Вот это собака, я понимаю! А можно погладить? Где взяла, а? – Пашка оглядывал Ричарда с завистью, как в свое время Баядера. Он любил всяких таких «зверей» – больших и грозных.
– Иди-иди, там Бабай вас заждался. – Геша оттеснил Пашку плечом. Они были теперь одного роста и смотрели друг другу в глаза с насмешкой и вызовом, как два дурных петуха. – Иди, а я посмотрю, как ты при Бабае материться будешь, сявка неученая.
Бабай, надо сказать, терпеть не мог матерной брани, хотя обычно на конюшне матом не ругаются, а разговаривают. «Религия им не позволяет, – говорил Геша, – ни матных слов, ни выпивки. То-то они и надутые такие – это ж не скажи ничего, пар не выпусти, легко ли? А то, что не бухают, оно, конечно, и неплохо, токо опять же, как расслабиться человеку?»
– Да… Ну ты дал, Чача… – Пашка с Денисом ушли переодеваться, а Геша присел рядом с Ричардом. – Это ж за тобой глаз да глаз нужен… А был тихенький, как бабушка за печкой, и н&#225; тебе, вычудил! Да… Пойдем-ка, сбрую тебе смостырим. Чача! Пошли со мной! – Ричард не знал, на что решиться – идти за Гешей или остаться со мной.
– Иди, иди с Гешей, я сейчас приду… Вот он, Геша… Геша, – повторяла я, тыча в Гешу пальцем.
– Ага, я Геша, точно. – Геша тоже стал указывать на себя большими пальцами. – Тьфу ты, мал&#225;я… Чего ты с ним, как с дитем слабоумным… Пошли, сказал. – Геша снова взял Ричарда за кончик уха и увлек за собой.
Я вздохнула. Кто же ждал такой беды? Кто знал, что день пойдет наперекосяк? Я-то думала спокойненько поводить пса по конюшне и подворью, все ему показать, чтобы он освоился, нарочно пришла пораньше, а тут такое… Бедная, бедная Рукопись… И бедный Ричард, совсем растерялся… Но тут я напомнила себе, что Рукопись погибла, а Ричард, которого ждала та же участь, жив и, похоже, вполне доволен жизнью. Не так уж все и плохо, в общем.
Перед тренировкой я заглянула в кабинет к Геше, посмотреть, как там они с Ричардом уживаются.
Геша сидел, разложив на столе инструменты для ремонта конской сбруи, и на маленькой наковаленке заклепывал ошейник для Ричарда. Пес сидел тут же и внимательно следил за Гешей.
– А это мы от сюда… А тут – клепочку… И будет тебе зашибись какой ошейничек, да, Чача?
Я смотрела на торчащие Гешины волосы, на острые лопатки и думала: как же так получилось у нас? Ведь он мне никакой не родственник, а отношусь я к нему как к родному. И он меня тоже вон сеструхой называет… Вот как так? Мы ни разу не повздорили за три года, все время вместе, а ведь он старше, чем я, – страшно подумать! – на целых шестнадцать лет. Разве дружат большие с маленькими? Хотя Геша и не относился ко мне как к маленькой, разве что подзатыльники… Но я знала, подзатыльники – это от любви. Ну а что прикажете делать? Не обниматься же, честное слово… Мне захотелось немедленно выразить как-нибудь свою любовь к Геше, и я хрюкнула, представив, как подкрадываюсь к нему и отвешиваю здоровенную оплеуху.
Геша обернулся.
– А, ты тута уже. Во, зацени! – Он показал мне бывший офицерский ремень, укороченный, с приклепанным кольцом, новыми дырками и еще одной кожаной петелькой, чтобы кончик не торчал.
– Здорово! А не широковат он будет, Геш?
– Не, в самый раз. Чача, иди сюда… Иди, сказал… Во, смотри, тут у него залысина, где было натерто, так? А этот – широкий, он поверху ляжет, не будет беспокоить то место… Глядишь, и шерсть отрастет…
– Спасибо, Геш.
– Ага. Ну ты иди, занимайся. Я тут пригляжу за ним, ничего. Толковая собачка. Вишь, сразу раскумекал, кого валить. – И Геша весело мне подмигнул.
Мы сидели по-турецки на собственных куртках у самой ограды плаца, близнецы работали, а Бабай дирижировал.
Сначала они проходили без всяких замечаний с его стороны. Он спрашивал, какие ошибки они сами заметили, и близнецы ему рассказывали. То есть выглядело это так: Бабай обращался с вопросами исключительно к Денису, Денис смотрел на Пашку, и Пашка отвечал, словно был каким-то переводчиком при иностранце.
Бабай Дениса уважал, а Пашку, как и меня, все время ругал за дурость и неаккуратность езды, но в последнее время мальчики работали с ним в номере, а это был знак большого доверия и признания некоторого мастерства. Хотя какое уж было у нас мастерство? И конный спорт – длинная дорога, лет через десять человек может назвать себя мастером, да и то поостережется, если не дурак совсем или не пижон, а у нас-то и вообще непонятно как… Бабай говорил: «Работайте, пока молодые», но ведь он сам был уже немолод, а блистал среди нас, как черный бриллиант. По сравнению с ним мы все были косорукими и неловкими, так-то.
Потом Бабай спрашивал у нас, сидящих, какие ляпы мы заметили, – и мы говорили, если было что. А потом он сам давал мальчикам советы и снова прогонял все сначала, уже помогая шамбарьером.
С каждым он возился подолгу, но нам не скучно было смотреть. Во-первых, когда на чужих ошибках учишься – своя голова целее, а во-вторых, всегда полезно подсмотреть чей-то ловкий прием или ход и потом попробовать самому.
После тренировки Ричард бросился ко мне, уже не обращая внимания на Зоську. Видимо, он не понимал, чем это я была занята так долго, и беспокоился, не нанесло ли мне какого вреда это огромное неизвестное животное. На всякий случай он решил больше от меня не отходить и даже в конюшню за мной полез, хотя его пугал запах лошадей (теперь-то он знал, кто это так пахнет!) и он поминутно шарахался в стороны и делал всякие обманные движения сам с собой – в общем, был готов отразить нападение.
Хозяйственный Геша за это время наварил собакам мясной похлебки, а для Ричарда отыскал средних размеров эмалированный таз и соорудил к нему деревянную подставочку.
– Вредно ему с земли есть. Фигуру испортит. Вишь, жопа у него высоковата? Это потому, что с земли кормили.
Ричард же нисколько не беспокоился о фигуре и был готов есть что угодно, сколько угодно и откуда угодно. Пес был худым и грязным. Похоже, что и кормлением с земли его не больно-то баловали, так что он с удовольствием уписывал кашу с потрохами.
– Завтра с утрища сгоняй на рынок, рубца купи. Рулетов ему наделаю, с витаминами, со всем… Эх, мяска бы ему добыть, да побольше… Прям смотреть больно, это ж заморыш, самого себя в два раза меньше…
Заморыш, который был как минимум вдвое больше самого Геши, так истово вылизывал таз, что опрокинул его вместе с подставкой и теперь смотрел на нас с надеждой – не дадут ли еще чего?
– Не хер обжираться! – строго сказал Геша. – У нас режим – поели и лежим, понял? Спать иди, вечером еще покормлю.
– Какое спать, Геш? Мы побежим сейчас, я и так на первый урок опаздываю уже.
– Так на фига собаку туда-сюда таскать? Ты ж вечером обратно прибежишь? Пусть он тут сидит, чего?
Я задумалась. Предложение было дельным, но меня беспокоило то, как Ричард обошелся с Пашкой.
– И ты будешь его все время пасти? Каждую минуту, не отвлекаясь? А вдруг он еще на кого напрыгнет?
– Не, каждую минуту, натурально, не смогу, я ж не королевна с Занзибара, у меня дела кой-какие имеются… Ну ладно, забирай, покуда невоспитанный он, а там поглядим…
Мы распрощались с Гешей до вечера и помчались домой.

Глава 23

У меня в комнате Ричард дисциплинированно залег на коврик и тут же уснул.
Я, уже умытая и одетая в школьную форму, присела на диван. Мне не хотелось оставлять пса. Мне было тревожно.
Но делать было нечего, прогуливать второй день в школе было никак нельзя. Я выдрала из тетрадки несколько листов и черным фломастером написала на них: «Не входить! Злая собака!», «Осторожно! Собака может укусить!» и «Категорически не входить! Пес опасен!!!».
Вышла из комнаты, закрыла дверь, проверила ее на прочность, подумав, что надо бы шпингалет приладить, и прилепила лейкопластырем все свои листовки, после чего дунула в школу. Первый урок должен был вот-вот закончиться.
В школе я встретила Леночку, которая сообщила мне, что комбинезон сегодня утром купили, но они с мамой нашли для меня несколько пар прошлогодних Леночкиных джинсов, которые и готовы продать совсем недорого. Леночка была со мной необыкновенно любезна, но меня одолевало беспокойство за пса, и я даже не сразу сообразила, что к чему.
– За полцены, – не отставала Леночка, – они почти совсем как новые!
«А, вот что, – подумала я, – Геша называл это «впаривать»».
Решив немножко помучить Леночку, я с сомнением ответила:
– Н-ну, я не знаю… Вряд ли мама разрешит мне купить вещь, которую уже кто-то носил…
– Даже не за полцены, – продолжала мне втолковывать она, – рублей за сорок… В комиссионке гораздо дороже!
– Я спрошу у мамы и вечером к вам зайду, хорошо?
Еле дождавшись конца уроков, я кенгуриными скачками понеслась домой. Меня мучило дурное предчувствие, и оно оправдалось на все сто процентов.
Я взбежала на второй этаж и увидела, что дверь нашей квартиры распахнута, а Ричард лежит в коридоре рядом с комнатой дедушки и бабушки.
В минуты отчаяния или гнева мысли мои неслись карьером, а реальность словно замедляла ход, плыла – время тянулось медленнее, звук как бы приглушали, зато мелочи лезли в глаза, я видела все очень отчетливо.
Я, точно в первый раз, увидела наши обои – бледные розочки на желтоватом фоне, темно-зеленый линолеум, на полу опрокинутая миска, кругом разбрызгана ячменная каша с кусками мяса, рядом почему-то валяется сломанный стул.
Ричард подошел ко мне поздороваться, вертя хвостом и поскуливая, я присела рядом, погладила его, приговаривая:
– Что же ты натворил, мальчик, что ты наделал?
– Глория! – раздался мамин голос из комнаты. – Глория, мы здесь! Он нас не выпускает!
«Это конец, – подумала я. – Теперь точно выгонят…» А я? Что мне делать? Бежать? Я снова оглядела эти дурацкие розочки, словно в бреду. Не выйдет. Дети не живут одни. Меня поймают, вернут, а собаку все равно отнимут… В грудь словно вбили осиновый кол, он мешал дышать. Так бывает, если ребро сломано – вроде ерунда, а не вдохнешь. Я посмотрела на Ричарда. Он терся у моих ног, как крупный кот или некрупный тигр. Что же делать? Что?..
Я отвела собаку к себе в комнату, вернулась и задергала дверь, за которой должна была закончиться моя жизнь. Дверь была модной, на колесиках, и никак не открывалась. Наконец мне удалось сдвинуть створку. Дедушка, мама и отчим стояли прямо за дверью, против солнца, и лица их были темны. Я опустила глаза, и у дедушки из-под локтя увидела бабушку, которая сидела у окна и раскладывала пасьянс.
Мелькали морщинистые руки, унизанные тяжелым золотом колец, с длинными бордовыми ногтями, похожими на птичьи когти. Бахрома темной шали топорщилась как перья. В молодости бабушка была похожа на Марлен Дитрих – то же ледяное, неприятное лицо, а теперь… Теперь бабушка похожа на гарпию, хищную птицу – брови в ниточку, тонкий, с горбинкой нос, надменно-брезгливое выражение лица, темно-красная, как венозная кровь, помада. Гордая красавица-полька. Бывшая красавица-полька. В мире было немного вещей, достойных бабушкиного внимания, всего две – карты и дедушка. За картами бабушка проводила время, а дедушку любила.
«Как же он этого добился? – думала я. – Как у него вышло?»
Все говорили, что дедушка и бабушка – не пара, потому что дедушка такой хороший и добрый, а бабушка – змея. Впрочем, при дедушке никто не смел говорить о бабушке дурно – это единственное, что могло его разозлить, а в гневе мой дедушка был страшен, как всякий человек, который редко гневается.
Бабушка с дедушкой, несмотря на все эти разговоры, любили друг друга и жили вместе вот уже пятьдесят лет.
Дедушка всегда привозил ей подарочки из своих поездок или просто белые розы, садился в кресло рядом с ее столом и рассказывал ей всякое, а бабушка слушала его, наклонив голову, и с губ ее сходила вечная презрительная гримаса.
Остальным миром бабушка была недовольна. Он был нехорош, слишком шумен, и там никто не умел себя вести достойно и относиться к бабушке с должным уважением. Бабушке все было все равно, как сказал мне сегодня утром желтоглазый мальчик.
Когда же мне будет все все равно?
Я перевела взгляд на маму, ожидая, что вот сейчас на меня обрушатся ругань и всякие заслуженные кары.
Я не умела просить, и спорить, и ныть. Если мне что-то запрещали, я этого не делала или сама находила способ обойти запрет. Но сейчас я не знала, как быть.
«Господи, – подумала я в отчаянии, – или Дед Мороз, или кто-нибудь… На помощь… Помогите…»
– Не бойся, Глория, – сказала мама, – не бойся. Мы его оставим…
– Да, оставим, – сказал дедушка.
– Мы тут подумали… – сказала мама.
– У нас было время, – хохотнул отчим.
– …что ты научишь его вести себя прилично, да? Так пусть остается, если ты хочешь. Будет тебе подарок на день рождения… У тебя же скоро день рождения…
– А мы не знали, что дарить, – сказал дедушка. – Разве с тобой разберешь? Другие дети вон ноют и ноют и клянчат, а ты молчишь как рыба, мы и не знали, чего ты хочешь. Думали – велосипед, но сомневались…
– Так пусть будет собачка, – сказала мама.
– Маленькая черная собачка, – сказал ехидно отчим.
– А то, что он выбежал, это я сама виновата, – сказала мама. – Ты же написала записку… записки… А я подумала – бедная собачка, наверное, кушать хочет… А он как рявкнет! И загнал меня к дедушке с бабушкой… А дядя Степан на него стулом замахнулся…
– Я пробился к двери, – гордо сказал дядя Степан, – думал, открою – он и выскочит…
– Умно, нечего сказать, – проворчал дед, – а если б он там кого уел?
– Но он не выскочил, – вздохнул дядя Степан. – Я об него стул сломал… Сильный, гад… И тоже был вынужден ретироваться.
– А песик лег под дверью и не выпускал нас, – сказала мама. – А дедушка тогда сказал, что песик очень умный, просто неученый еще, и надо его оставить.
– Песик! – Отчим насмешливо покрутил головой.
– Я знала, что ты расстроишься. – Мама поправила мне бантики. – Вон, бледненькая… Не бойся. Пусть будет собачка, мы не против. На день рожденья. Ты учишься хорошо и ведешь себя хорошо. Вон другие дети… а ты – никогда… Так что пусть.
– Спасибо, – сказала я и подумала: «Спасибо, Дед Мороз и Господи и кто там еще – не знаю. За мной должок».
Я взяла совок и веник, все прибрала в коридоре и помыла пол, пока мама разогревала обед – потому что из-за Ричарда никто так и не пообедал после работы.
А потом мы с Ричардом побежали на конюшню.

Я вот постоянно говорю «побежали», «помчались» и «понеслись», да? Но дело в том, что я действительно почти всегда перемещалась бегом. Мама сердилась на меня и говорила, что если бы я правильно рассчитывала время, то мне не пришлось бы носиться как угорелой.
– А как его рассчитывать, время это, если его все равно мало? – жаловалась я деду за завтраком. – Никак все дела в день не влезают. Мало его. Пусть бы он был длиннее в два раза или меня было две… А так…
Дед улыбался, откидывался на спинку стула и вздыхал:
– Ничего. Это по малолетству.
– Что по малолетству, дедушка?
– Короткие дни. У молодых день короткий, а чем старше человек – тем длиннее день… У бабушки твоей или у меня день тянется и тянется, дли-и-и-инный, конца и краю ему нет… День длинный, а время улетает… И не удержишь, и не вернешь… И тоскуешь по тем коротким дням… Как бабушка твоя говорит – раньше было нечего надеть, а теперь некуда ходить… Ничего. Бегай, пока бегается…
Я припустилась к конюшне во всю прыть, думая, что вот сейчас Бабай посмотрит на меня – как камнем кинет за опоздание, но никакого Бабая на конюшне не оказалось.
– Так уехал, – сказал Геша, – он же ж говорил, что уедет. По новую кобылу. Сказал, дней пять его не будет. Малышню на Юльку оставил, а тебя – при мне на посылках, да тут еще трех конячек надо поработать, из новых которые.
– Понятно… Ну, давай. Кого работать-то?
– Да никого… Хватит уже на сегодня… приключениев. Ох, и денек выдался, ох и денек – мама не горюй… Хватит. Пусть сидят по шконкам. Зоську вон свою по лесу погоняй, – последние погожие дни, потом все, дожди, да холод, да грязь…
– А с этим крокодилом что делать? – кивнула я на Ричарда. – С собой взять или на тебя кинуть? Он и к лошади пока не привык, и вообще…
– А как же он привыкнет, если ты его приучать не будешь? Не, бери. Научится, некуда ему деваться, теперь у него жизнь такая по-любому будет – при конях. Тем больше, что кобылу сильно гонять не надо, она и так уработанная, как раз неспешно, рыськой, прогуляетесь, ему и попроще будет.
И мы поехали в лес.
Ричард, правда, чувствовал себя не очень уверенно, сторонился Зоськи, поглядывал на нее недоверчиво. Зоська же, привычная к собакам, знай себе рысила по лесной тропинке, усеянной багряными и золотыми листьями.
Зоська очень любила шляться по парку: после вечного круга манежа, после выгонов, не то чтобы тесных, но знакомых до последнего чудом уцелевшего кустика одуванчиков, эта жалкая тень свободы – иду куда хочу, сворачиваю где вздумается – радовала кобылу и словно давала ей новые силы.
Ричард освоился, деловито шуршал носом в листьях, шарахался по кустам, обгонял нас, возвращался, кружил лисицей и почти перестал обращать внимание на лошадь – что было большой ошибкой с его стороны.
Зоська шла широкой, свободной рысью и каждый раз, когда пес выскакивал на тропинку у нее перед носом, сбивалась с шага и злилась, да еще ей приходилось закладывать вираж, чтобы обойти Ричарда, так что в конце концов ей это надоело.
Когда пес снова выскочил из кустов и загородил ей дорогу, Зоська вытянула шею как злобная гусыня и резко куснула его за круп. Пес с визгом откатился в сторону, Зоська же, удовлетворенно гоготнув, ускорила шаг.
Я спрыгнула на ходу, крикнув лошади вслед:
– Стой, кусачая гадость! – и ломанулась за собакой в кусты.
Ричард сидел на обочине и зализывал укушенную задницу; выглядел он испуганным и растерянным. Увидев меня, заскулил как щенок и сунулся мне в руки.
– Бедный ты мой, бедный! – Я плюхнулась в листья и обняла его за шею. – Напугался? Ну надо же, как не повезло… За весь день никого не тяпнул, а тут вдруг самого укусили! Бедный мальчик. – Я осторожно раздвинула шерсть в месте укуса и вздохнула с облегчением – там был едва заметный след от Зоськиных зубов, а ведь лошади здорово кусаются. Мало я видела, что ли, беспалых конюхов? Но Зоська, видно, хотела просто поучить Ричарда, поэтому всего лишь легонько прихватила.
Тут раздался шорох, и сквозь кусты просунулась лошадиная морда. Зоське надоело торчать на тропинке одной, она хотела гулять дальше, вот и пошла меня искать. Ричард сжался, заскандалил из-под моей руки неожиданно тонким голосом:
– Ай-ай-ай! А-я-я-я-я-яй!
– Тихо, тихо. – Я погладила пса. – А что ей было делать? Ты же кидаешься под ноги, как суслик! Пойдем, я тебе покажу, как надо бегать с лошадью…
Ричард выполз из кустов неохотно – хвост под брюхом, уши прижаты, – бросая на Зоську искоса опасливые взгляды.
Я отстегнула у Зоськи с недоуздка повод, чтоб он зря не болтался и не мешал лошади, протянула через ошейник Ричарда и оба конца зажала в руке – получился такой коротенький поводок.
Хлопнув кобылу по крупу и наказав ей: «Вперед. Рысью. Не спеши», я побежала рядом с Зоськой, и пес вынужден был бежать за мной.
– Вот видишь? Так надо. Можно обгонять ее, но держись чуть в стороне, чтобы не мешать, понимаешь? – Я, само собой, не надеялась, что Ричард меня понимает, просто применила «лошадиный» метод – спокойной, ласковой речью хотела успокоить пса. Никак нельзя было допустить, чтобы этот случайный его испуг перерос в постоянный страх перед лошадьми.
Так мы и бежали в рядочек, выстроившись по росту – Зоська, я и собака, – по осеннему парку. Легкие сухие листья танцевали в воздухе, словно гонимые ветром мертвые бабочки, ветви деревьев змеились в небе, точно трещины в дымчато-голубом прибалтийском фаянсе, и воздух – прохладный, вечерний воздух сентября – было так вкусно глотать на бегу.
Ричард был храбрым псом и быстро пришел в себя. Он наслаждался бегом и думать забыл о своих страхах – ведь ему, должно быть, тоже не хватало простора и воли, когда он сидел на цепи.
– Ах ты, каторжник. Беглый каторжник, – сказала я, потрепав его по спине. – Ну что, побежишь один? Или боишься?
Ричард глядел на меня внимательно, как умеют только овчарки – шевеля круглыми бровями, высунув от усердия язык, – и пытался понять, чего я от него хочу.
– Второй дубль, чудище хвостатое. Возвращаемся. Беги рядом с лошадью, только уж поперек не лезь, сделай милость.
Я запрыгнула на лошадь, и мы отправились в обратный путь.
Ричард будто и правда понял, что нужно делать, – сосредоточенно бежал слева от Зоськи, не проявляя и тени страха, не пытаясь больше перебежать ей дорогу.
«Спутник, – думала я, поглядывая на пса. – Как Луна». «Собака-спутник, собака-компаньон» – так говорил папа про свою овчарку Рекса. Ох и свезло же мне… Вот свезло…

Глава 24

Этим вечером мне свезло еще раз – с джинсами, с теми самыми джинсами, которыми я заморочила головы мальчишкам, когда нужно было выручить Ричарда. Ричард, кстати, снова дрых на коврике, под батареей, как у себя дома. Да чего уж там – теперь бесспорно у себя дома, на законных основаниях. Он без сомнений устремлялся в мою (нашу?) комнату и сразу заваливался спать.
– Эх, совсем я тебя замотала. – Я провела рукой по грязному собачьему боку, оглядела серую ладонь. – А грязи! Ничего, завтра помоем тебя. Как лошадку – из шланга.
Ричард приоткрыл глаз и вежливо стукнул хвостом, мол, да, завтра делай что хочешь, а сегодня дай уже мне наконец поспать.
Я старательно закрыла дверь в комнату и побежала к Леночке – за пресловутыми джинсами.
Моя мама, как я и предполагала, не особенно обрадовалась перспективе приобретения прошлогодних Леночкиных штанов.
– Это что же, обноски чужие будешь таскать? – сказала она с осуждением.
– А кто сапоги себе купил в комиссионке, м-м? – невинно поинтересовалась я. – Мам, все равно же не возят моего размера. Это Ленке папа привез, ну специально ей, а так никто не возит – слишком маленькие.
– Так и купила бы на вырост… Так даже лучше…
– Мам, надоело на вырост. – Я задрала майку и продемонстрировала свои штаны, которые тоже были «на вырост» и топырились под ремнем множеством складок.
– Тогда я пойду с тобой! – воинственно заявила мама.
– Нет уж. Ты не умеешь. Опять будешь стесняться и заплатишь вдвое больше денег.
– Можно подумать, ты умеешь, – обиделась мама.
– Я умею. Меня Геша научил.
– Ну хорошо. Раз Геша, ты говоришь… Он хороший мальчик…
Геша однажды приезжал к нам в гости – дедушка его позвал – и, несмотря на свой затрапезный вид, сумел обаять мою маму, как и всех других женщин. Теперь я могла спокойно на него ссылаться по любому поводу.
Но торговаться на рынке и правильно покупать всякое Геша меня действительно научил.
Ох и пришлось ему потрудиться!
Меня с детства учили быть вежливой и любезной – говорить людям приятные вещи, уступать место старшим, пропускать вперед, ни с кем не спорить без нужды, а тут надо было делать все в точности наоборот.
Нельзя было хвалить приглянувшийся товар, более того, нельзя было показывать виду, что тебе что-то понравилось. Нужную вещь следовало оглядеть мельком и отложить в сторону, притворившись, что интересуешься совсем другим, а эту – ну да, прихватишь, если вдруг деньги останутся или отдадут задешево.
Надо было делать вид, что все дорого и недостаточно хорошо, даже если это не так. Надо было торговаться и ругать товар. Уходить несколько раз, потом возвращаться и нехотя спрашивать, не одумался ли продавец, не уступит ли.
Единственное, на чем могла отдохнуть моя поруганная вежливость, – это на благодарности и взаимном пожелании здоровья в случае свершения сделки. Тут уж не следовало стесняться и ограничивать себя – можно было исполнять целые хвалебные песни.
Именно эту тактику я и использовала с Леночкой и ее мамой, и все остались друг другом довольны. Главная хитрость заключалась в том, чтобы не добивать продавца, чтобы он был уверен: хоть слегка, а все же он тебя надул, иначе неинтересно – так говорил Геша.
И вот я неслась домой, тащила купленные тряпки – розово-плюшевую спортивную курточку с капюшоном, чтобы порадовать маму, и две пары джинсов, одни фирменные (но в них мне не понравилось – ни тебе ногу поднять, ни сесть, ни встать), другие подешевле, индийские – зато в них можно было нормально двигаться, и еще там были замечательные карманы на молнии.

Я поскреблась в комнату к родителям и сказала:
– Вот! – демонстрируя ворох вещей.
– Так что же ты так принесла! – всплеснула руками мама. – Ты пойди примерь, покажись… Как пацан, честное слово…
– Хорошо, мам, – сказала я, втискиваясь в комнату, – вот еще, тут деньги остались…
Мама посмотрела на отчима – тот сидел в кресле и читал медицинский журнал на английском языке – и снова взглянула на меня:
– Гло, ну сколько можно? Тебе же сказали – это подарок… Дядя Степан обидится.
Дядя Степан смешно спустил очки на кончик носа и важно кивнул.
– А как же воспитательный момент? Ты же мне сама говорила: денег у нас нет, надо экономить… Я и экономлю… Вот, пятьдесят рублей…
Отчим спрятался за журналом и там сдавленно захрюкал, пытаясь сдержать смех, а мама растерянно замерла с расческой в руке – она сидела у трюмо, волшебно-красивая в мягком свете торшера, и расчесывала волосы на ночь.
– Степа? Степа! – беспомощно позвала мама, не зная, что ей со мной делать.
Отчим снова показался из-за журнала – губы у него прыгали, он раскраснелся.
– Э-э-э… Молодец, Глория… э-э… мы с мамой тобой гордимся. – Он неуместно хрюкнул. – Хочешь оставить сэкономленные деньги себе?
– Нет, спасибо. Давайте их лучше дедушке на хозяйство отдадим.
– Э-э… да. Замечательная мысль, Глория! Ты… э-э-э… да… молодец. Аня! Правда, Глория – молодец?
– Да! Просто умница, всегда бы так, – сказала мама с облегчением. – А теперь покажи же, что ты там купила!
И я отправилась к себе переодеваться.
У двери меня встретил Ричард – он услышал, как я пришла, и волновался. Я погладила пса:
– Сейчас, подожди, вот покажу все маме и пойдем гулять.
Ричард сразу же залег обратно на коврик, подгреб под себя мой старый свитер, который служил ему то ли подушкой, то ли игрушкой, и затих.
– Ты что же, не хочешь? – удивилась я. – Гулять, Ричард, неужели ты не хочешь гулять?
Пес зарылся в свитер мордой и зажмурил глаза – мол, сплю, никого не трогаю, никуда не пойду.
Надо сказать, Ричард так и остался единственным из знакомых мне собак, который вяло реагировал на команду «гулять». Нет, слова он запоминал очень быстро, просто я все время таскала его с собой, он уставал за день и вечер предпочитал проводить, валяясь дома, на коврике.
Я надела джинсы, те, что получше, курточку, расправила бантики и пошла к маме.
– Ой, какая хорошенькая штучка! – обрадовалась мама розовой мерзости. – Ой, а мягонькая какая! Дочь, ты не безнадежна! Степа, посмотри, нет, ты только посмотри, какую красивую кофточку купила Глория!
– А я тебе говорил! Сначала джинсы, или что там она хотела… А потом втянется, так и пойдет… И будет наряжаться и вертеться перед зеркалом, как все девочки. – Отчим доброжелательно смотрел на нас поверх очков. Когда я поймала его взгляд, там, кроме дружелюбия, таились и легкая насмешка, и понимание, и даже сочувствие. Я знала, что он знал – весь этот цирк только для мамы, но я знала также, что он никогда меня не выдаст, он любил мою маму и старался ее не огорчать.
– Ну, Гло же! Что ты такая скучная? Ну посмотри на себя, какая ты красивенькая, как тебе к лицу! – Мама подтолкнула меня к зеркалу.
Зеркало – волшебная вещь, одно слово чего стоит – «а-м-мальгам-ма». Звучит как заклинание, не зря зеркала всегда использовали во всяких волшебных, колдовских делах.
Я подняла глаза и подумала: бедная моя мама… Совсем мне не к лицу ни эти бантики-хризантемы, ни розовый плюш… Леночкино личико – кругленькое, румяное, с носом-кнопочкой – сюда бы подошло, а мое бледное, узкое лицо, резкий подбородок, упрямые губы, большие, серые, вечно настороженные глаза, тонкий прямой нос – все выглядело неуместным в этом цветнике, в белом и розовом, словно в фотографию миленькой девочки вклеили чужое, разбойничье, мальчишечье лицо.
– Да, мам, очень красиво. – Я сняла курточку, оставшись в простой белой майке. – Спрячь ее пока, ладно? Я же не буду в ней каждый день ходить, да?
– Хорошо, – сказала мама, мечтательно прижимаясь щекой к мягкой тряпочке. – Мы будем ходить в парк… или в кино… или в цирк, ой, нет, цирк ты не любишь… Ну будем ходить куда-нибудь по выходным, вместе, всей семьей, и ты будешь нарядной и хорошенькой… Как все девочки…
– Да, мам. – Я погладила ее по руке. – А сейчас я пойду, а то мне завтра вставать рано…

Глава 25

А Ричард так никого и не искусал.
Более того – пес, легко усвоивший всю собачью науку, можно сказать, экстерном закончивший начальную школу дрессировки, никак не желал работать всего две команды. «Голос» и «фас», вот какие.
Начнем с того, что Ричард совсем перестал лаять. Сначала я не обращала на это внимания – ну не лает, значит, повода нет хорошего, чего зря глотку драть? А то, что на дверной звонок не реагирует, – так он же не домашняя собака, вот и не понимает пока, что к чему.
Но потом, когда дело дошло до этой самой команды «голос», я обеспокоилась – пес молчал. Словно за два года на цепи он наорался впрок и всю оставшуюся жизнь решил провести в тишине и безмолвии, точно какой-нибудь средневековый монах. Не лаял, не рычал и не скулил.
Рычать не было нужды – если у Ричарда возникали разногласия с другими собаками, он лишь слегка вздергивал верхнюю губу, обычно этого было достаточно.
Если же соперник не уступал ему силой и размером – тут надо было следить внимательно, Ричард, исполнив полагающийся по этикету танец, атаковал молча и стремительно, как акула.
Со скулежом он тоже завязал. О своей радости, нетерпении или недовольстве сообщал при помощи хвоста и мимики – а у овчарок очень выразительные морды.
Ричард говорил короткое «га!» только в одном случае – если ко мне со спины подходил кто-то подозрительный и опасный, по его разумению.
То есть совсем уж зайчиком пушистым он не был, но для агрессии у него находились свои резоны.
Например, он сразу стал работать охрану – как он ее понимал, конечно. Никто, ни один человек, даже Геша, не мог подойти ко мне, когда я спала. Ричард последовательно пугал злоумышленника – сперва показывал зубы, потом приподнимался на передних лапах, а если человек упорствовал, Ричард прыгал и прижимал негодяя к земле. И все это молча, тихо, как мышь.
Ричард стал любимчиком на конюшне, хотя не подпускал к себе никого, кроме меня и Геши, не позволял себя ни погладить, ни покормить, все равно малышня каждый раз пищала: «Привет, Ричард! Как дела, Ричард!» – а пес сдержанно улыбался и слегка вилял хвостом.
Даже Бабай хвалил Ричарда, особенно после того, как пес стал охранять конюшенный двор.
Пару недель поболтавшись по конюшне и запомнив своих, тех, кто бывал там часто, Ричард стал работать по системе «всех впускать, никого не выпускать». Если к нам во двор забредал чужак, пес его обнюхивал и ненавязчиво, издалека начинал за ним следить. Все было тихо-мирно ровно до тех пор, пока незнакомец не решал покинуть двор. Тут уж Ричард садился в воротах, и все. Пока не подходил кто-нибудь из своих, человек выйти не мог. Ну а если он случайно прихватывал с собой хоть коробок спичек – Ричард не выпускал его, пока тот не вернет награбленное, и тут уж никакие уговоры не помогали.
При этом все делалось тихо, без рыка и лая, Ричард просто смотрел, но почему-то было понятно: нет, не надо злить эту собаку и подходить не надо.
Пашка так это объяснял: «Ты понимаешь, он смотрит как… как моя мама на курицу. Вот мама приносит курицу из кулинарии, смотрит на нее и думает: как приготовить? Поджарить в сухариках, или сварить, или жаркое там… Вот и он так… И очень страшно быть этой курицей, понимаешь?»
А Бабаю нравилось то, что Ричард такой серьезный и молчаливый. «Ай, красавец! Ай, умница! – нахваливал он пса. – Тень, убийца. Дельный пес».
Ричард действительно стал красавцем. После того как мы Гешей его отмыли и откормили, шерсть у пса заблестела, он стал вороным, как Баядер. А выглядел он и так совсем неплохо для собаки, столько времени просидевшей сиднем, – грудь у него была широкая, задние лапы незасиженные, шея мощная, наверное, потому, что он все время рвался с цепи.
У нас с Гешей был общий пунктик – если в руки к нам попадала больная, паршивая, худая и глупая тварь, нам не елось и не спалось, пока мы эту тварь не откормим, не вылечим и не обучим, словно два сумасшедших механика, которые не могут слышать, как в доверенном им механизме что-то стучит, скребет и не работает как надо.
За Ричарда мы взялись в четыре руки, и хотя паршивым он и так не выглядел, через месяцок, побегав за лошадью и доработав мышечную массу, да откормившись на всяких витаминных миксах, да научившись всему, что следует знать порядочному псу, Ричард как будто стал в два раза больше. Красивый, сияющий, уверенный в себе, он бродил по двору как павлин.
«Видала, какой кабыздох? – с гордостью говорил мне Геша. – А ты не хотела пиво давать…»
Был у нас один спорный вопрос – Геша по старинке давал жеребцам пиво и яйца для крепости и блеска шерсти и Ричарда стал пичкать той же смесью.
– Ты что? – возмущалась я. – Собаки, они, знаешь, алкоголизмом болеют, как люди. Угробишь мне кобеля, алкаша из него сделаешь.
– Какой алкоголизм на хер? Это ж пи-и-иво… Оно ж полезное по чуть-чуть, вон у мамки своей спроси, она тебе как доктор скажет, если мне не веришь… А водки я и сам не пью. Нам, татарам, водки никак нельзя – сразу башню рвет… как этим… как их… американским индейцам. Слыхала про индейцев? Я по телику передачу видел. Токо пиво… В умеренных количествах, – ханжески говорил Геша.
Теперь каждое утро после кормежки лошадей Геша брал бидончик, миску и Ричарда, и они шли по «точкам».
Ричард быстро стал кумиром всей местной алкашни. По легенде, настоящее советское пиво всегда было несвежим, разбавленным, и в него вечно добавляли что-то вроде стирального порошка – для буйной и крепкой пены.
Ричард же соглашался пить только свежее пиво, так что он стал чем-то вроде эксперта, алкаши встречали его торжествующим ревом, подносили кружечку и грозили продавщицам с пышными, как пивная пена, грудями: «Смотри, Лидка (или Светка, или Зинка), если псина татарская пить откажется – моментом ОБХСС вызовем, ох и попомнишь тогда свои шахер-махеры…»
Так что Ричард почти ежедневно выпивал маленькое пиво с заботливо покрошенной туда таранькой и возвращался на конюшню слегка навеселе.
– Эх ты, пьянчуга. – Я трепала пса по загривку. – Ну и ладно… Должны же и у тебя быть недостатки? А то ты какой-то ангел выходишь, а не собака. Ладно, пусть будет пьянство.
К сожалению, у меня нет повода заклеймить сейчас это губительное собачье пьянство. Могу сказать только, что один мой приятель споил как-то своего мраморного дога – но он наливал догу коньяк, и через пару месяцев у пса были все признаки хронического алкоголика: тремор, немотивированная агрессия, похмелье и общий задристанный вид. Но Ричарду пиво, похоже, было только на пользу.
Через несколько недель, убедившись, что пес здоров, окреп и стал вполне управляемым, я сделала ему все прививки и вывела в люди, то есть в собаки – мы пошли заниматься на собачью площадку.
Несмотря на то что была глубокая осень – ветер, дождь, мрак и слякоть, – публика на собачьей площадке не переводилась.
Дети и взрослые тащили туда самых разных собак, больших и маленьких, породистых и дворняжек – просто побегать и подготовиться к выставкам и всяким соревнованиям; там занимались инструкторы-кинологи со своими группами – то есть была настоящая собачья школа.
Ричарду там очень понравилось. Все собачьи снаряды – бум, лестницы, всевозможные барьеры – были для него чем-то вроде качелей-каруселей для ребенка. Другие собаки артачились и боялись, Ричард же моментально научился бегать по лестницам и очень полюбил прыгать через барьеры, даже на самый высокий – стенку – он лихо карабкался, скребя задними лапами, и я удивлялась – как же мне везет на прыгучих зверей, Зоська тоже любила это дело.
Ричард снова переменился – растерял всю свою важность. Когда мы приходили на площадку, он радостно сновал вокруг меня, ожидая вожделенной команды «вперед».
Я улыбалась, говорила: «Вперед!» – Ричард подбирался, бросал на меня значительный взгляд, – мол, смотри, как я сейчас все ловко сделаю, губы его растягивались в азартной улыбке, и он бросался на штурм препятствий. Пробегал по бревну, по лестнице, брал барьеры, проползал по-пластунски под специальными воротцами и, завершив круг, подбегал ко мне, пританцовывая, не столько ожидая похвалы, сколько красуясь, радуясь своей силе и ловкости.
Мне тоже пришлось несколько перемениться.
Ричард был заметным псом, ярким, на него обращали внимание, тем более что мало кто из собак гонял по препятствиям в одиночку, обычно только в сопровождении хозяев. Ко мне стали подходить, знакомиться, расспрашивать.
Я не была робкой и легко общалась с людьми, да и воспитание играло свою роль. Вежливость – это своего рода щит, ты можешь говорить с кем угодно, о чем угодно и ничего при этом не сказать; но после смерти отца я не любила привлекать к себе излишнее внимание.
Одним из первых ко мне подошел инструктор, работавший на площадке, Федор Сергеевич.
Я наблюдала за Ричардом, торпедой проносящимся по маршруту, когда услышала шаги. Федор Сергеевич не мог похвастаться бесшумной походкой, как Бабай или тот же Ричард.
Он топотал как слон, а вернее сказать, как больной слон.
Услышав тяжелый, неровный шаг, я обернулась и едва сдержала смех – уж смех в этом случае был более чем неуместен.
Ко мне приближался граф Жоффрей де Пейрак – и, точно как в книжке, он хромал, опираясь на трость с красивой рукояткой (правда, рукоятка была в виде собачьей головы, и это было из другой книги), а по щеке его жуткой багровой многоножкой вился шрам – от уголка глаза, задевая уголок губ, он спускался до самого подбородка.
Впрочем, больше ничем человек не напоминал книжного графа. Исключая шрам и хромоту, внешности он был самой заурядной – немолодой, русоволосый, сероглазый, худой и высокий дядька.
Дядька остановился неподалеку и тоже засмотрелся на Ричарда.
– Хорош! – сказал он, когда Ричард взял барьер.
Я кивнула.
– Твой?
Я кивнула.
– А ты не из разговорчивых, верно?
Не видя смысла отрицать очевидное, я снова кивнула.
Заметив, что ко мне подошел кто-то незнакомый и, возможно, опасный, Ричард оставил свои игры и прибежал с проверкой.
– Хорош! – снова повторил дядька и протянул Ричарду руку. – Здорово, братан! Давай знакомиться. Тебя как зовут? А хозяйку твою? Я – Федор Сергеевич, учу таких, как ты вот, меня тут, я извиняюсь, каждая собака знает.
Пес обнюхал протянутую руку и сел рядом со мной. Мы оба молча смотрели на нового знакомого – Ричард был собакой и не владел человеческой речью, а я не видела нужды продолжать разговор.
– Ох и волки! – Федор Сергеевич рассмеялся, и лицо его сделалось совсем жутким. – Ох и смотрят оба-два! Вы чего мрачные такие, волки?
– Мы не мрачные, – пожала я плечами, – обычные…
– Серьезные… Отличники. Ты, видно, пятерочница… Да и пес твой – не дурак, я вижу… Сама учила?
Я кивнула.
– А еще что умеет, кроме как по лестницам гонять?
– Да все почти умеет… Кроме команды «фас».
– Я извиняюсь, что настырничаю… Но уж очень я собачками интересуюсь… Не похвастаетесь ученостью?
Я пожала плечами и встала перед Ричардом, как дирижер перед оркестром. Молча, одними жестами, я командовала ему «сидеть», «лежать», «ко мне», «голос», «рядом» – и пес выполнял все охотно и четко.
– Ну вот, – сказала я Федор Сергеичу, когда мы закончили.
– Красота! Я же говорил – отличники… А что же он охрану не работает?
– Охрану он работает, только как сам хочет. Он «фас» не работает.
– Что значит – как сам хочет?
И я рассказала, какие порядки Ричард завел на конюшне, да и вообще, что и как.
– Да, талант, – оценил Федор Сергеевич, с удовольствием глядя на пса. – Ну у них бывает это, у хороших служебных собак, не надо учить, инстинкт ведет… Хороший кобелек. Жаль, выбраковка. Переросток… Не повязать…
– Почему? Вон к нам очередь стоит уже. Кто с суками попроще, те хотят повязать. Красивый пес и умный, вот и хотят. Нам бы только документы выправить, пес мне по случаю достался, беспаспортный он…
– А идите к нам в клуб, – предложил Федор Сергеевич. – Учить его, правда, почти нечему, но в выставках сможете от нас участвовать. Я уж вижу – все медали его будут, только вот позлить, на охрану поучить…
– Не надо его злить, – сразу испугалась я, обняла Ричарда за шею и прижала к себе.
– Что с ним не так, девонька?
Я посмотрела на Федора Сергеевича. Внимательно посмотрела. Выправка у него была военная, морда страшная, но взгляд – хороший, спокойный, ясный.
– А вы – военный, да?
– Точно. Военный. Красивый, здоровенный, – усмехнулся Федор Сергеевич, поглаживая траченую щеку.
Я подумала: а почему бы с ним и не поговорить?
Ходили слухи, что дядя Жора, лодочник, у которого я свела Ричарда, обучал своих сторожевых собак по очень простой методе – сажал на цепь и лупцевал палкой, пока не свихнутся от отчаяния и злости и не станут кидаться на каждого, кого видят.
Поэтому я и не спешила натаскивать Ричарда на «фас» – боялась, что пес сорвется и снова озвереет.
А у Федора Сергеевича же школа, а значит, фигурант да в доспехе и можно спокойно с Ричардом работать, раз предлагают, и не тревожиться, что он кого-нибудь всерьез закусает.
И я решила рассказать.
– Понимаете, Федор Сергеевич, его били. Крепко били. Палкой. Он на людей кидался. Вот я и опасаюсь…
– Палкой, говоришь? – Федор Сергеевич вдруг перехватил свою трость поперек и замахнулся на Ричарда…
– Ах ты, гад! – пораженная таким вероломством, я, не успев подумать, прыгнула с места и боднула Федора Сергеевича головой в живот, сбив его с ног.
Я хотела добавить ему еще, но вдруг поняла, что он смеется, и опустила кулак.
– Охо-хо, девонька, ну и реакция… Все, сдаюсь, сдаюсь… А у собачки-то твоей нервы покрепче будут, чем у тебя. Зря беспокоишься.
Я обескураженно взглянула на Ричарда. Он с глубоким интересом наблюдал всю эту возню, словно ему показывали какой-нибудь занимательный спектакль, но даже с места не сошел, чтобы поучаствовать.
– Реакцию хотел проверить… Вот и проверил! – продолжал веселиться Федор Сергеевич, сидя на земле. – А кобель твой, видимо, реагирует только на реальную угрозу. Собаки чуют запах опасности или страха…
– Да, я знаю. Адреналин…
– Поди ж ты! Молодец. Только что же ты тогда поперек батьки в пекло лезешь? Кто кого охранять должен? А я тебе скажу – собака тебя охранять должна, а никак уж не наоборот!.. Нет, в жизни такого не видел. – Федор Сергеевич снова засмеялся. – И ведь такая малюсенькая, и не подумаешь… Бойцовая рыбка…
Я слушала, что говорит мне Федор Сергеевич, и удивлялась – чего это он расселся на сырой, холодной земле, и болтает, и не встает, – пока до меня вдруг не дошло: ему же трудно, вон, нога торчит, как неживая, и он стесняется меня, стесняется беспомощно карабкаться, как жук, которого перевернули на спину…
Тогда я, кивая, как бы между делом подала ему трость, отлетевшую в сторону, и протянула руку, словно для меня было в порядке вещей сбивать с ног незнакомцев, а потом помогать им подняться.
Но Федор Сергеевич все равно все заметил и понял, покачал головой, невесело усмехнулся и сказал:
– Ну, спасибо. – Опираясь одной рукой о трость, другой крепко схватил меня за руку, хакнул и одним движением бросил тело вверх. – Ну что? Хочешь, попробуем твоего пса поучить? Завтра приходите. Группа будет, фигурант будет, посм&#243;трите, себя покажете… Группа у меня неопытная еще, и я бы тебя попросил, девонька, продемонстрировать работу с собакой. Многим было бы полезно посмотреть… Как тебе такое предложение?
– А когда?
– Утром, с одиннадцати до часу мы занимаемся.
– Я не успею. У меня тренировка до одиннадцати, так что раньше полудня не добегу…
– Ну, приходи к двенадцати. Фигурант как раз закончит – две собаки у нас, а потом с новичками будем ОКД заниматься… Вы в промежуток и вотретесь, попробуем сперва пса твоего подразнить.
– Хорошо, – сказала я, – и… извините…
– Да чего уж там…

Глава 26

На площадку я прибежала в школьной форме и в бантиках – знала, что не успею зайти домой и переодеться.
– О-о-о, кого я вижу! – улыбнулся мне Федор Сергеевич. – А вот, кстати, кого я вижу? Так и не познакомились… Тебя как зовут-то?
– Глория… А это Ричард.
– «Глория» по-русски значит «слава»… это мне запомнится… надолго, – переврал цитату Федор Сергеевич. – Глория – поди ж ты… А мама как тебя называет?
– Гло…
– Кошачья кличка, – поморщился Федор Сергеевич. – А я буду тебя Славочкой звать. А? Хорошо? По-моему – хорошо…
«Да хоть горшком», – чуть не ляпнула я любимое, но сдержалась. Федору Сергеевичу я нахамила авансом в прошлый раз на пару лет вперед.
Он подвел нас к группе людей, державших на поводках разномастных собак, в основном овчарок, но были и доберманы, колли и пара эрделей.
– А вот и Славочка со своим псом, я вам о них сегодня рассказывал. Сейчас вы все увидите, каких результатов можно добиться, если правильно и регулярно заниматься с собакой… Прошу!
Я по привычке прижала руку к груди и чуть наклонила голову, приветствуя публику.
Ричард спокойно сидел рядом, только нос у него чуть вздрагивал, так ему хотелось побегать по площадке. Я не стала мучить собаку и первым делом скомандовала: «Вперед!», указав на бум. Ричард ракетой рванул по препятствиям и вернулся ко мне повеселевшим. Тогда уж мы стали показывать все эти «сидеть», «место» и «лежать».
Никаких нетипичных команд он пока не знал, так что мы справились быстро, и нам стали хлопать, – видимо, аплодисменты спровоцировал мой цирковой комплимент, и я подумала, что сама ничем не лучше собаки – я сделала комплимент автоматически, Бабай учил нас крепко.
– А кто учил собаку? – спросил дядька с чепрачным немцем.
– Так она же сама и учила, – ответил за меня Федор Сергеевич.
– Не может быть! Она же совсем ребенок!
Бантики произвели впечатление и на собачников.
– Сама, сама. Вот скажи, сколько раз в неделю вы занимаетесь?
– Как время есть, так и занимаемся, – пожала я плечами, – утром, вечером. Каждый день… Я его везде за собой таска… Он меня постоянно сопровождает, ну у него работа такая, это чтобы не скучал…. Днем, когда я в школе, он двор охраняет на конюшне. Спит. Ест. С лошадью гоняю, пока погода есть…
– Ну, это так каждый сможет, – протянул дядька с овчаркой, – если каждый день… А люди работают, знаете ли, людям некогда…
– А зачем тогда заводить большую собаку? – удивилась я.
Дядька поморщился. Да все, кто был, стали морщиться и недовольно загудели.
– Это у нас не модный вопрос, – весело сказал Федор Сергеевич, прохаживаясь вдоль выстроившихся в ряд собаковладельцев. Он шел с прискоком, как скворец, но казалось, что это не из-за больной ноги, а от жизнелюбия, словно мальчишка вприпрыжку, подумала я. – Но этот вопрос вы услышите еще не раз. Серьезная собака требует серьезной нагрузки, работы, внимания, и – главное! – понимания. Собака – не игрушка…
Мы с Ричардом не стали слушать дальше и тихо отползли в сторону. Федор Сергеевич говорил проникновенно и страстно, я все ждала, что он добавит обращение «Товарищи бойцы!», но, по-видимому, б&#243;льшая часть слушала его со скукой и досадой.
Собака – не игрушка… Да, конечно, и кто всерьез думает об этом? Скажите, кто не мечтал в раннем детстве о том, чтобы его игрушки вдруг ожили?
Разве что я и дети, подобные мне, кто с самого малого возраста был окружен этими живыми игрушками, кого научили тому, что они требуют не только любви, но и заботы, что с ними надо не только играть, но и кормить их, учить, лечить.
А по отношению к собакам даже взрослые ведут себя, как дети с вдруг ожившей игрушкой, – удивляются тому, что у нее есть характер, что, наигравшись, нельзя просто положить ее в ящик и забыть до следующей игры – она вылезет, увяжется следом, станет чего-то хотеть от тебя. А то и не увяжется, а просто убежит по своим делам.
«Позвольте, какие же у собаки могут быть дела, кроме любви к хозяину?» – спросите вы.
Не поверите – масса дел.
Поесть дерьма (почти все собаки это любят), поваляться в падали (и это, да), подраться с другими собаками, поймать и убить кошку или птичку, просто бегать и лаять, бегатьилаять, бегатьилаятьбегатьилаятьбегатьилаять и так, пока не упадешь без сил, а потом – спать.
Ну да. Собака – символ преданности, воспетый в стихах и песнях. Только вот собаки обычно не умеют читать, поэтому они не в курсе – про преданность, ага.
Люди так удивляются, когда им говорят, что собачью преданность надо воспитать, а любовь – заслужить.
«Как так? Она же собака, она же – должна…»
Да, она – собака, и она не знает, что именно и кому должна, пока ее этому не научат.
«Зачастую люди заводят собак так же, как женятся – по любви и сглупу», – шутил мой папа.
Как это ни смешно, «будущую собаку» идеализируют так же, как будущую жену.
Любимое существо просто обязано быть самым лучшим, самым-самым. Все женщины, разумеется, – замечательные хозяйки, нежные и внимательные, а все собаки – послушные и верные защитники. Ну да, как же.
Моя мама научилась готовить, когда ей было тридцать лет.
Есть собаки, которые не способны никого защитить, даже себя.
И это не отменяет остальных достоинств моей мамы и неспособных к агрессии собак.
Как ни странно, собаки даже чаще, чем люди, вынуждены тащить на себе груз чужих иллюзий, горечь разочарований тех, кто не может их любить такими, какие они есть.
Федор Сергеевич закончил речь и, не дожидаясь оваций, отпустил своих мучеников.
– Ну что, пойдем знакомиться с фигурантом, – обратился он ко мне, и мы пошли к деревянной времянке, в которой иногда посиживали инструкторы и хранили весь свой собачий реквизит.
Фигурант оказался амбалом, – румяный, светловолосый, с широко расставленными голубыми глазами, да еще в стеганом комбинезоне, напоминающем ползунки, он был похож на огромного младенца из какого-нибудь кошмарного сна.
Он сидел, закинув ноги на шаткий столик, в уютном мерцании электрокамина «Уголек» и читал газету «Спорт».
– Вот, это наш Тарас, а это – Глория. Я придумал ее Славочкой называть… Хорошо, а? Хорошо!
– Почему? – тупо спросил Тарас и еще больше стал похож на карапуза.
– Что – почему?
– Почему Славочкой, раз ее по-другому зовут?
– «Глория» по-русски значит «слава». Ты что, песни не слышал? Ну?
– А… Не доводилось… Это шутка, да?
– Ладно. Забудь, – расстроился Федор Сергеевич. – Пойдем, собаку попробовать надо.
Тарас добродушно посмотрел на Ричарда, ватник надевать не стал, взял только специальный, тоже простеганный, рукав, защиту на горло и кусок резинового шланга.
– Только вы его не бейте… И вообще, поосторожнее с ним, – забеспокоилась я.
– Что, агрессивный пес?
– Непредсказуемый…
Поводок Ричарда привязали к специальному столбику («Эта его точно не удержит», – сказал Тарас, с жалостью взглянув на мои бантики), я встала рядом, и…
И ничего.
Сколько фигурант ни прыгал, ни колотил шлангом по земле, ни делал ложных выпадов, ни орал – все без толку. Ричард с удовольствием смотрел очередной спектакль, вежливо наклоняя голову то вправо, то влево, а когда Тарас, разозлившись, все же попытался достать его шлангом, пес просто увернулся, ушел ко мне за спину и там улегся, обиженно отвернув морду в сторону.
Тарас тоже обиделся.
– Ну что-о это такое! – сказал он, сдирая защиту. – А еще – «непредсказуемый»… Фу, сопля…
Я двинула бровь вверх, как это делал Бабай, когда хотел выразить удивление тупостью или грубостью собеседника, и протяжно, по доброй традиции всех конюхов мира, сплюнула Тарасу под ноги.
– Ах ты… – начал было он и осекся.
Ричард стоял рядом, слегка оскалив зубы.
– Ричард, фу. – Я погладила собаку и села, удерживая пса за ошейник. – Вот видите, какой он, – обернулась я к Федору Сергеевичу.
– Так. Так-так. – Федор Сергеевич заковылял к собаке, наклонился, оглядывая пса, как автомеханик – машину. – Тарас, а давай-ка еще разик… На позицию…
– Нет, он все равно не пойдет, – сказала я. – Теперь… когда Тарас… дядя Тарас остыл, ну перестал злиться, Ричард ни за что его не тронет… А если даже пойдет, то не станет кусаться. Просто с ног собьет.
– Ну, дела-а-а… А предмет он охраняет? – спросил Тарас, опускаясь на корточки рядом с нами.
– Да.
– Так надо предмет положить, я буду отнимать, собака и пойдет…
– Смысл? Он все равно пойдет, как сам захочет, а не по команде.
– Умненький. – Тарас вдруг улыбнулся светло, как младенец, и попробовал погладить пса.
Ричард шевельнул хвостом и отодвинулся.
– Так зачем его учить, если он все сам? – спросил Тарас у Федора Сергеевича, глядя на него снизу вверх.
– Степень агрессивности пса надо выяснить… Ты же, Славочка, не знаешь, на что он способен…
– Знаю, – сказала я, наглаживая Ричарда и вспоминая день нашей встречи. Гремящая цепь, оскаленная пасть, оловянные глаза. – Нет, вот этого нам точно не надо…
– Ты не огорчайся, не стоит, – сказал мне Федор Сергеевич. – Тарас прав. Другие так специально собак учат, долго учат, а твой…
– Я не огорчаюсь. Я думаю.
– И что надумала? – насмешливо спросил Тарас.
– Вот если бы можно было посмотреть на других собак… Только хороших собак, которые правильно работают… Если бы мы с Ричардом посмотрели на этих собак… раз несколько…
– Собаки мало способны к обучению при наблюдении, девонька… Если ты к этому клонишь, – с сожалением сказал Федор Сергеевич.
– Я ему показывала, как через барьер прыгать… И как ползать… И еще всякое…
– Ну раз так, – начал Федор Сергеевич, но Тарас его перебил:
– Тьфу ты, ерунда какая… Да что вы ее слушаете, дядь Федя?
– Напрасно ты, Тарас… Это ты не видел, как работает собачка… А как они рядом шли! Я смотрел… Кобель идет, как пишет, шаг в шаг, все повороты четко так за ней повторяет – чистое танго.
– Ну и что? Может, он все сам, потому что хорошая собака. А девчонка – так, фантазерка… Маленькие все выдумывают, у меня вон брательник младший…
– Напрасно ты, Тарас, напрасно… – Федор Сергеевич быстро взглянул на меня – не обиделась ли? – но я сказала:
– Ничего, Федор Сергеевич, дядя Тарас прав…
– Да что ты мне все дядькаешь?! Какой я тебе дядя? – Тарас покраснел.
– …Тарас прав – Ричард очень быстро все запоминает. Он мне взрослым достался, так я даже думала сперва, что его раньше учили… Но потом поняла, что нет – сидеть учила, как кутенка, на крестец пришлось давить… Просто повезло с собакой.
– Не могу с тобой согласиться, девонька, не в одном везении дело… А ты, Тарас, Катю вспомни.
– Семенову? С питомника?
– Ее. Над ней тоже все сперва смеялись… Она так же учит – по корму, по игре, без принуждения… А какие собаки у нее выходят? А? Я тебе скажу – золотые собаки! Это, может, такой женский метод… Бабы… то есть женщины – они такие. Ла-а-асковые, – протянул Федор Сергеевич.
– Да-а-а… Катя – это да. Молоток! О! Так вы и возьмите эту, – Тарас кивнул в мою сторону, – в питомник, как поедете. Уж там собаки грамотные, пусть посмотрит… Только я готов на рубль поспорить, что с этого толку не будет.
– Рубль? Давайте. Только железный, ленинский, идет? – Я протянула Тарасу руку.
– А у тебя-то есть железный? – усмехнулся он.
– Абижаешь, да? – сказала я с бабаевской интонацией. – У меня их восемнадцать штук. Мы с дедушкой собираем…
– Так далеко… – засомневался Федор Сергеевич. – Туда – час электричкой… да там… да обратно… А ей же в школу…
– Мы доедем, Федор Сергеевич. Вы скажите – когда.
– Нет, школу прогуливать не дело. Служба, брат, она служба и есть.
– Я не буду прогуливать. Мне Омар Оскарович записку напишет, он нас часто отпрашивает. Я ему скажу, что надо с собакой съездить, он и напишет, он все понимает, Омар Оскарович.
– Что за Омар Оскарович такой?
– Тренер наш, по джигитовке. Я в школе ЮК занимаюсь, тут неподалеку, может, знаете?
– Да ты что? – вдруг загорелся Тарас. – В ЮК? Да я вас видел, брательника младшего на ваше выступление водил! Так ты там учишься? И выступаешь тоже?
– Ну… да.
– А где ты там была?
– Ну… Номер этот, с платком, помните? Там…
– С платком?! Так это ты там была, которая девка?!! Дядь Федя, это класс!!! Вы не видели? А… И с лошадью дрессированной – ты? Это где она всякое смешное делает – танцует, лапу дает, сама себя расседлывает? Ты?!
– Ну… да.
– Так ты ее сама так научила или кто?
– Ну… сама…
– Так это – класс! Дядя Федя, вы бы видели, там такие шпингалеты мелкие, но такое творят… А у вас все такие, что ли?
– Ну… Лошадей обучаю только я. И Бабай… то есть Омар Оскарович, и Геша… Мой старший брательник. – Я улыбнулась Тарасу. – Но остальные все равно сами много делают… И со своими конями постоянно… Можно и иначе – только ездить, но у Омара Оскаровича такая школа… Человек – артист, и лошадь – артист… Если работаешь с кем-то в паре, то должен ему доверять, знать его… Так что и другие тоже с лошадьми много… Со своими…
– Это класс! Ты даешь… Лошадь у нее там ученая, дядь Федь, умора просто… Я так понимаю, собаку ты в два счета научишь, раз уж – лошадь… Чур, я с тобой не спорил, раз так… У меня лишних рублей нету!
– Эх ты, что ж ты на попятный-то идешь? – поддразнил его Федор Сергеевич.
– А что она людям головы морочит? Я-то думал, она обычная девчонка, а она – вон чего…
– Чем это я голову морочу? – возмутилась я.
– Так… так бантиками этими своими! Такая овечка прям – бантики, фартучек, фу-ты ну-ты, а сама… Вы бы ее видели, дядь Федя! Она там с завязанными глазами через лошадь – туда-сюда, туда-сюда… Аж жутко… А потом лошадь ей – все… Папаху приносит, даже садится! Лошадь!!! А она прикидывается тут…
– Ну и ладно. Не спорили – так не спорили. – Я решила потихоньку закруглить этот разговор. – А куда и когда нам приехать, Федор Сергеевич?
– Завтра я в питомник еду и в пятницу. Ты когда сможешь?
– В пятницу, если можно.
– Договорились. – Федор Сергеевич объяснил мне, как доехать, и добавил: – Смотри не опаздывай. Машину они за мной присылают, ждать не смогу.
– Не беспокойтесь, мы не опоздаем.

Глава 27

Дачникам был не сезон, и электрички шли полупустыми. Мы с Ричардом устроились в уголке, у самой двери, где было всего одно сиденье, и пес немедленно уставился в окно.
Очень он любил это дело. Когда мы ездили с ним в книжный клуб, то всегда забуривались на заднюю площадку трамвая и Ричард, положив мне на колени передние лапы, неотрывно смотрел в окно.
Даже сейчас, когда книжный клуб перебрался на зиму с открытой площадки в один ДК, Ричарда туда пускали.
На вахте нас встречал Шкарик, и, если вахтер был новый, мы устраивали ему «цырк».
– Да вы что же, не знаете, этот пес – уникум, он читать умеет, – говорил Шкарик специальным профессорским голосом. – Не верите? Ричард, друг мой, не желаешь ли проглядеть газету? – Он вынимал из кармана газету, разворачивал и совал псу в морду.
– Читай, Ричард, – говорила я, и Ричард послушно начинал водить носом по строчкам (если у вашего пса достаточно выдержки, а у вас есть сосиска-указка, то и вы можете научить его «читать»).
– Ну? Как новости? – спрашивал Шкарик с деланной тревогой.
Ричард лаял, махал в воздухе передней лапой и отворачивался.
– А! Как говаривал классик: «И—боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет…» Мое почтение! – Шкарик кивал ошеломленному вахтеру, а нас с Ричардом увлекал за собой.
Мы с двух сторон конвоировали Ричарда, а Шкарик раскланивался направо и налево:
– Здравствуйте… Приветствую… Нет, руки прочь! Гладить нельзя… Имейте уважение к собаке-уникуму! Вы же меня не гладите при встрече…
В людном, просторном зале по периметру на столах и прямо на полу были разложены разнообразные сокровища – книги, марки, монеты, значки.
Больше всего на свете Шкарик любил потрепаться, поэтому он с таким нетерпением всегда поджидал Ричарда. Усадив пса на свое место и положив у его лап записку, написанную большими буквами: «ЕСЛИ ВАС ЧТО-НИБУДЬ ЗАИНТЕРЕСУЕТ, СКАЖИТЕ ПСУ «ПОЗОВИ», Шкарик пожимал мне руку и отправлялся с упоением сплетничать.
Я тоже оставляла собаку и, сама принюхиваясь, как ищейка, быстро обегала ряды книжных торговцев в поисках чего-нибудь новенького, хотя с появлением Ричарда мой бюджет изрядно пошатнулся. Советские собаки в большинстве своем бывали вскормлены разной требухой, потрохами, кашами («Что в вымени тебе моем?» – да, это самое). Владельцы исхитрялись как могли, чтобы прокормить большого пса, и я не была исключением. Только я помнила папины слова: «Хищник должен есть мясо!» – и старалась не реже раза в неделю покупать собаке свежую говядину, так что с книжками было туго.

В электричке я раскрыла книжку, которую Шкарик преподнес в подарок как бы Ричарду. Книга была ценная, двадцать девятого года издания, автор – некий Крылов, о дрессировке собак. Ричард все смотрел в окно, а я время от времени зачитывала ему:
– «…лучший возраст собаки для дрессировки считается от одного года до двух лет. Предельный же возраст собаки для дрессировки – четыре года. Старше брать в дрессировку ни в коем случае не следует…» Слышал, Ричард? А тебе скоро четыре года, но ты не огорчайся, Шкарик правильно говорит, ты – собака-уникум, к тебе это не относится… А, вот еще послушай: «Всегда предпочтение нужно отдавать суке, так как последняя в большинстве случаев бывает более предана своему хозяину, чем кобель, более способна к дрессировке и имеет более острое чутье…» Если бы этот Крылов с тобой познакомился, он бы переменил мнение, я уверена…
Мы вышли из электрички, а из соседнего вагона вышел Федор Сергеевич и, не замечая нас, захромал к станции.
– Федор Сергеевич, Федор Сергеевич, подождите! – крикнула я, и мы бросились ему вдогонку.
– А, здравствуйте, друзья. Вы тем же поездом приехали? Какое приятное совпадение. Ну, здор&#243;во, Ричард. – Федор Сергеевич нагнулся, протянул псу руку, а тот вложил в нее лапу. – О! Никак, признал? – обрадовался Федор Сергеевич.
– Нет, – ответила я. – Это он всем знакомым теперь лапу дает, привык. А погладить себя не позволит.
– А и правильно… Сейчас машина будет, поедем в питомник.
– А меня пустят? Дедушка сказал, что туда посторонних не пускают…
– Пустят, куда денутся… Я сказал, что с дочкой приеду… Ничего? Ты не обидишься, если я тебя за дочку выдам?
– Нет, что вы. А у вас есть дочка на самом деле?
– Есть. Только она со мной не живет. Жена увезла. Далеко. В Вильнюс.
– Понятно.
– Нет, ты не думай, я сам виноват… Запил я, как комиссовали… Крепко запил. Еще в госпитале лежал – радовался, что живой… Вернулся, живой, хорошо-то как, думал. А потом как с цепи сорвался… А Даше моей легко ли было – с калекой да пьющим еще? Вот она и… – Федор Сергеевич замолчал. Шел, опустив голову, потемнев лицом.
– Это очень хорошо, что вы живой, – сказала я, думая о своем. Думая о женщинах, которые увозят детей от пап. Думая о детях, которые уезжают с мамами. От пап.
– Верно. – Федор Сергеевич справился с собой и улыбнулся. – А вот и наша карета, пойдем.
Возле чистенького «бобика» курил высокий, красивый дядька в дурацкой мешковатой форме.
– Здрасьте, Федор Сергеевич! О, да вы с каким пополнением! – сказал он, притушив окурок сапогом.
– Здравствуй, Леша. Это Славка, дочка, а это пес ее, Ричард. Сама всему учит! Вот, на экскурсию приехали…
Леша усадил меня на переднее сиденье, а Ричард свернулся бубликом у моих ног, с легким сожалением поглядывая на недоступные окна.
– Ничего, – утешила я его, – назад тоже электричкой поедем. Насмотришься еще… Барбос в гостях у «бобика»…
Я сама уставилась в окно – чтобы избежать разговора с Лешей. Ведь Федор Сергеевич представил меня дочкой, а я совсем ничего о нем не знала и боялась ляпнуть чего-нибудь не то.
К вранью я относилась очень серьезно, и хотя врать не любила, делала это виртуозно. Меня ни разу не поймали, поскольку подготовка легенды обычно была фундаментальной, я никогда не забывала деталей и никогда и никому не признавалась, раз соврамши.
А Федор Сергеевич был, вероятно, новичком в этом деле – ну скажите, разве «дочка» могла не знать, при каких обстоятельствах он стал, по его словам, калекой и куда мы, собственно, едем?
Поэтому я молча смотрела на гнедые, угрюмые поля, на бесконечное небо, низко, тяжело нависающее тучными тучами, и вспоминала про «беззвучны выси, облака стоят, нет ветра, и земля, как смерть, притихла».
Осенние деревья всегда напоминали мне о ней, поруганной царице.

Гася слезами пламя, босиком
Она металась в головной повязке
Взамен венца и обмотавши стан,
От старости иссохший, одеялом…

Голые, осиротевшие, воздевшие в небо корявые, узловатые лапы с тонкими нервными пальцами, они вызывали сострадание, как бедная Гекуба.
Неудивительно, думала я, что русские – самая читающая нация в мире. А что еще делать в такую погоду? Хочется свернуться в кресле под теплым пледом, ускользнуть из этой унылой осени в чужие, яркие миры. Пока не вернулось солнце.
Тем временем машина свернула с трассы на неширокую бетонную дорогу. Мы доехали до крашенных в зеленый железных ворот с жестяными звездами, и нас без всяких вопросов пустили на территорию (почему-то именно так хотелось говорить за этими воротами: «территория», «хозяйственные постройки» и всякое такое).
У облезлого, длинного, приземистого здания Леша остановил машину, и дальше мы пошли пешком.
Ричард почуял собак первым – потянул носом и поставил ушки. Я тоже понюхала воздух – и правда, запах псины был ощутимым.
Мы свернули за угол и пошли вдоль длинного ряда вольеров, решетки которых были выкрашены в тот же зеленый, но уже не яркий, повыгоревший.
Собаки вели себя очень спокойно, совсем не обращали на нас внимания, Ричард же насторожился, прижался ко мне плечом, готовый охранять, отразить любую опасность, ждущую нас в этом незнакомом месте.
– Такое вот хозяйство, Славочка. – Федор Сергеевич обвел рукой вольеры. – Не могу сказать «наше», я тут как бы на птичьих правах, приглашенный специалист.
– Хорошее хозяйство, – вежливо сказала я, положив Ричарду руку на холку, чтобы он не волновался.
У одного из вольеров мы увидели мальчика, чуть постарше, чем я, в такой же мешковатой форме, как у Леши. Мальчик был похож на воробьишку – подвижный, с живыми черными глазами, изящной птичьей головой и востроносенький.
Он помахал нам рукой и пошел навстречу.
– Здравствуй, Катюша, – сказал Федор Сергеевич, и я поняла, что никакой это не мальчик, а милая, маленькая, коротко стриженная женщина, очень хорошенькая.
– Здравствуй, Феденька. – Она поднялась на цыпочки и поцеловала Федора Сергеевича в щеку, просто, словно там и не было ужасного шрама, потом тихо спросила, кивнув на меня: – Парни сказали, что ты с дочкой… Что, Даша вернулась?
– Нет. – Федор Сергеевич смущенно засопел. – Это… как бы сказать… двоюродная дочка. Девочка заниматься у меня будет, вот я начальству и сказал… Чтобы пустили, значит, посмотреть…
Я вздохнула. Все-таки лжец из Федора Сергеевича, как из дерьма – пуля. Ну не врал бы уж или не признавался первому встречному, да еще и бабе… Раззвонит же всем, и толку было городить всю эту историю?
– Я никому не скажу. – Катя улыбнулась мне и погладила по плечам, потом присела к Ричарду. – А это кто? Неужели отказник? Хороший мой, хороший. – Катя погладила и Ричарда, а тот, завиляв хвостом, облизал ей лицо. Она рассмеялась. – Ах ты глупый поцелуйкин! Поцелуйкин-расцелуйкин! Ничего, мы тебя научим службе… Сколько ему? – Катя задрала собаке губу. – Года три с половиной?
– Где-то так, – сказала я, – не знаю точно. Пес у меня недавно. Только он не отказник, мы просто в гости.
– А жаль… Мы бы взяли такого красавца… Большущий да красивущий. – Катя продолжала целоваться с Ричардом. – Да и собаке лучше было бы. Немчики, они без работы чахнут…
– Да, может, потом и отдаст, – вмешался Федор Сергеевич, – выучит да и подарит нам или пограничникам, да, Славочка?
– Нет, извините. Не отдам, – сказала я твердо, мельком взглянув на вольеры.
– Эх ты, жадина, – усмехнулся Федор Сергеевич.
– Точно, – кивнула я.
Нельзя сказать, что я сама об этом не думала. Тогда, в середине восьмидесятых, это все еще оставалось вполне действующей традицией – растить служебных собак в подарок милиции или пограничникам. Сплошь и рядом такое было, и от чистого сердца.
И меня посещали эти мысли, когда я смотрела на Ричарда, такого большого, красивого и умного, такого золотого пса. Он был слишком хорош для меня, вот что.
Особенно часто я думала об этом, когда мы с Ричардом и Зоськой гуляли в парке.
Ричард совсем перестал бояться лошадей. С Зоськой они не то чтобы подружились, но он выделял ее, как всех, кто имел ко мне отношение, и охранял.
И вот, когда Зоська мчалась по парку, а Ричард черной стрелкой бежал впереди, мне становилось так грустно… Если бы я была следопытом, путешествовала по североамериканским лесам, полным опасностей, и эта лошадь, и эта собака, несомненно, были бы на своем месте… Но я была ребенком и могла предложить им немного – только эту игрушечную свободу, парк, а не лес.
Ладно, Зоська хотя бы была при деле, работа была ей по силам и нравилась, а вот Ричард… Он бы мог, и правда, служить в милиции, защищать и помогать, а меня от чего защищать?
Конечно, я тогда не знала, что через каких-то три года уйду из дому и поселюсь «на раене», по сравнению с которым наш был просто парадиз, и тогда уж Ричарду будет где развернуться – мощный, прекрасно обученный пес не раз и не два спасет мою шкуру. И позже, когда мы отправимся в путешествия, пусть не по лесам, но по чужим, незнакомым городам, Ричард будет незаменим.
Но пока я ничего не могла ему дать, кроме игры, и мучилась угрызениями совести.
– О чем задумалась, Славочка? – спросил Федор Сергеевич.
– Знаете, он ведь неплохо живет, – сказала я тихо. – Он бегает целыми днями. И с лошадью бегает, и так, сам играет, с другими собаками… Двор наш на конюшне охраняет и меня вот… На площадке занимается… В общем… На цепи он два года просидел, и знаете, хватит. В клетку я его не отдам. Пусть уж будет бездельником.
– Убедила, убедила, – вздохнула Катя, глядя на нас с сочувственной улыбкой. – Раз занимаешься с собакой – все в порядке. Немчики – они прекрасные няньки. И ты, я вижу, нянька ему отличная. Вот и берегите друг друга. – И Катя легонько щелкнула меня по носу. – Ну что, показать тебе наш питомник?
– Нет, Катюш, спасибо, – сказал Федор Сергеевич. – Славочка хотела показать Ричарду занятие… по задержанию… Пойдем мы.
– Ричарду?! – удивилась Катя.
– Пса Ричардом зовут. Отличник ОКД, можно сказать, пора к защитно-караульной переходить, только вот команды «фас» он у нас не слышит. Славочка и решила ему показать наших специалистов. – Федор Сергеевич улыбнулся, как бы извиняя детские фантазии.
– Ах вот что, – сказала Катя прохладно. – Хочешь мальчишек по дворам пугать?
– Нет, – ответила я. – Просто… ну надо, чтобы он все знал… А то он недоучка какой-то получается… Полуграмотный. А еще он же идет на реальную угрозу… Вроде как сам решает, кого валить… Но он же – собака, понимаете? А вдруг его кто-то испугается ужасно, а Ричард почует и решит, что человек замышляет недоброе… И укусит… А с собаками, знаете, никто не церемонится. Усыпят, и все. А я же – ребенок. Я его не смогу защитить. Никак. С детьми тоже не церемонятся, и слушать меня никто не станет… Так что пусть учится. Ученые собаки, они спокойнее гораздо и увереннее, и так выйдет, что всем хорошо – и Ричард никого не тяпнет случайно, и сам в безопасности будет… А злить я его не даю, не думайте.
– Наш человек! – просияла Катя.
– Ну так! – с гордостью взглянул на меня Федор Сергеевич. – Я бы кого попало в посаженые дочки не взял!

Глава 28

Увидев плац с полосой препятствий, я присвистнула.
Там были и привычные бумы, барьеры и платформы, но были и странные бревна, держащиеся на одной опоре, и высоченные бумы с длиннющими лестницами, и железные бочки, положенные в ряд, настоящие каменные стенки и домики с окнами без стекол, и много чего еще.
– Видал, Ричард?
Ричард водил жалом и пошевеливал ушами. По огромному полю там и сям бегали люди с собаками, и пес подобрался, готовый отражать атаки, если что.
У одного из домиков стоял самый обычный письменный стол, несколько нелепо выглядевший в чистом поле, к нему и повел нас Федор Сергеевич.
– Ах я, баран! – внезапно воскликнул он с досадой. – Ах я, старый дурак… Славочка, ты же тут замерзнешь совсем…
– Не стоит беспокоиться, – сказала я, стараясь не дрожать. Я была в свитере и легкой куртке – одежде, рассчитанной на то, чтобы двигаться, а не стоять столбом.
– Ст&#243;ит, ст&#243;ит… Что мне твои родители скажут, если я тебя простуженной верну? – Федор Сергеевич завертел головой, высматривая кого-то, и вдруг заорал командирским басом: – Нечипорук!!! Нечипорук!!!
К нам подбежал невысокий человек в ватнике, весь в конопушках и ушастый, как летучая мышь.
– Нечипорук, – виноватым голосом обратился к нему Федор Сергеевич, – я тут, видишь, дочуру в поле вытащил… А одеть ребенка потеплее мозгов не хватило… Нам бы тулуп, Нечипорук, а? Я бы не стал тебя затруднять и сам сбегал, только вот бегун из меня… Сам знаешь…
– Та не переживайте вы так, моментально будет вам тулуп, – сказал Нечипорук и умчался, трепеща ушами на ветру.
– А хорошо быть гражданским, Славочка, – мечтательно протянул Федор Сергеевич. – Веришь ли, так приятно пробовать на вкус обычную просьбу, а не приказ… Никак привыкнуть не могу…
Я улыбнулась и промолчала. Мне не хотелось его ни о чем расспрашивать. Наверное, все спрашивают, откуда у него этот шрам и еще всякое; надоело, должно быть. Разберусь со временем. Хотя пока что все было непонятно – вроде бы военный он, а питомник, где мы сейчас, вроде милицейский, как так? Говорил, что комиссовали… Это что же – уволили из армии и взяли в милицию? Собачьим учителем? Загадки… Ну ладно, сам расскажет, если захочет. Про дочку же рассказал…
Нечипорук притаранил не тулуп, а гигантских размеров ватник с капюшоном.
– Вот, пусть укутается, и ушки закрыты будут, не продует. Конечно, псинкой немного отдает, та я вижу, вам, панночка, оно привычное дело. – Он кивнул на Ричарда, застывшего, как часовой на посту. – И от еще, табуреточка брезентовая… В ногах правды нет. Сидайте, пожалуйста.
– Большое спасибо, – поблагодарила я, а Нечипорук кивнул и снова куда-то убежал.
– Гениальный проводник, – сказал о Нечипоруке Федор Сергеевич. – Сейчас посмотришь, как они с Фартом работать будут. Фарт, его пес, – метис немца и ротвейлера. Знатная собачка, далеко пойдет.

Я выглядывала из теплой, душноватой норы ватника, придерживая Ричарда за ошейник.
Травила в дресскостюме бежал, смешно помавая длинными рукавами, словно нелетучая испуганная птица пингвин, а собаки, в основном немецкие овчарки, срывались по команде следом, набрасывались на такого неповоротливого в тяжелом ватнике человека, валили его с ног или задерживали, грамотно заводя ему руку за спину.
Собак учили терпеть боль, не отпускать нарушителя и колотили по крупу петлей из резинового шланга. Учили и уклоняться от ударов, и перехватывать руку с оружием. Когда в одного из псов выстрелили из пистолета (холостым, разумеется, но и холостые больно обжигают) и пес с визгом откатился в сторону, Ричард сделал «скулящее лицо» и взглянул на меня вопросительно: мол, что это там происходит страшное?
– Ничего, Ричард, – сказала я, стараясь убедить и себя – ведь я любила своего пса, и мне жаль было отдавать его в такую «науку». – Это как бокс, понимаешь? Такой спорт, бывает, что и больно…
На поле вышел фигурант в совсем уж огромном ватнике – казалось, он едва тащил на себе этот доспех. Человек смешно, словно танцуя шаманский танец, размахивал руками, приседал и подпрыгивал.
На него спустили трех доберманов.
Змеевидное, холодное изящество этих животных, безупречно быстрая реакция, коварство и неукротимая ярость напомнили мне почему-то музыку композитора Хачатуряна.
Доберманы азартнее работают в группе – и без того нервные звери, холерики, они словно еще больше заводятся друг от друга.
Наблюдая этот «танец с саблями», я вдруг вспомнила давний солнечный день в деревне – три совсем маленьких щенка волкодава стащили с крыльца моего плюшевого медведя, стали трепать и рвать его. Я было бросилась спасать игрушку, но остановилась так же, как сейчас, завороженная этой жутковатой красотой – маленькие зверушки с их игрушечной яростью обещали вырасти в больших и грозных псов.
После доберманов снова работали овчарки, и мы наконец увидели пресловутого Фарта – смешной пес с овчарочьей мордой, чепрачным окрасом и ротвейлеровскими ушами-лопухами, короткой шерстью и купированным хвостом, он, совсем как Ричард, бросался на фигуранта молча, и, если другие собаки, бывало, не сразу слушались команды «фу», продолжая терзать ватную плоть дресскостюма, Фарт бросал жертву моментально, стоило Нечипоруку только сказать, а по команде «лежать» тут же падал на землю, как спелое яблоко.
Федор Сергеевич же то сидел за своим глупым столом и записывал что-то в большую тетрадь с твердой обложкой, совсем как школьный учитель, а то, позабыв о хромоте, вихрем носился среди своих студентов, что-то объясняя и показывая людям и собакам.
– Ну что, Славочка, понял твой Ричард, что к чему? – обратился он ко мне с улыбкой.
– Да. А можно, он теперь тоже попробует?
– Ты уверена?
– Да. Он с интересом смотрел, а теперь, видите, сидит и передними лапами перебирает. Не терпится ему побегать.
– А что? Давай попробуем. Сейчас с фигурантом переговорю и подзову вас…
Федор Сергеевич пошел к фигуранту, а потом махнул мне рукой.
Мы с Ричардом вышли на позицию, травила привычно захлопал руками по бедрам, стал наступать, я отстегнула поводок и скомандовала псу «фас».
Ричард, не раздумывая на этот раз ни минуты, бросился вперед, слегка повиливая хвостом от возбуждения, и вцепился в массивный рукав ватника. Но стоило фигуранту хлестнуть его прутиком по крупу, Ричард «слетел» и прижался к земле. Я слышала, как разочарованно охнул Федор Сергеевич, но тут Ричард прыгнул снова, стараясь перехватить другую руку фигуранта. Тот ловко увернулся, и тогда пес, молниеносно обежав его сбоку, прыгнул человеку на спину и повалил его.
– Ай молодец! Ай умница! – Я отозвала собаку и стала наглаживать. Ричард сопел, вилял хвостом и всем своим видом показывал, что новая игра ему понравилась.
– Ну чудеса! – сказал Федор Сергеевич. Он радовался не меньше Ричарда – был бы хвост, так и вилял бы. – Давай-ка еще разочек, чтоб уж закрепить.
И мы попробовали еще разочек, а потом еще и еще. Ричард развеселился, наскакивал на фигуранта все так же молча, виляя хвостом, уворачиваясь, когда тот пытался достать его обрезком шланга.
– Что скажешь? Как тебе собачка? – спросил у травилы Федор Сергеевич, когда мы закончили.
– Ну… Так себе собачка, – ответил тот, отдуваясь, – спортсмен. Злости в нем нет настоящей, Федор Сергеич, растравить бы надо… Но хитрый, скотина, и тяжелый. Прет как танк…
– Ладно, не ворчи… Лиха беда начало…
Так начался путь Ричарда-медалиста. Ричард неизменно собирал все положенные собаке награды – сперва на районных соревнованиях, потом на городских, но слова травилы оказались пророческими. Ричард получил кличку Пан Спортсмен – так называли его все городские судьи, и я не раз слышала упреки, что собаке, мол, не хватает злости, он играет, а не борется и в реальных условиях он себя не покажет.
Я сокрушенно кивала, тихо радовалась и поглаживала своего чемпиона между ушами. Мне не нужен был зверь, машина-убийца, мне нужен был разумный друг, а то, что пес понимает разницу между реальной ситуацией и игровой, говорило, на мой взгляд, только в его пользу.
Мы продолжали учиться – и на парковой площадке, и в питомник ездили.
Как телохранитель Ричард работал виртуозно, а по следу шел вяло, без куража, хотя обладал прекрасным нюхом, как и большинство немецких овчарок.
«У каждой собаки своя специальность, универсалов не так уж много», – сказал на это Федор Сергеевич, и мы ограничились ординарным «ищи» для сдачи нормативов.
С командами защиты и атаки дело обстояло совсем иначе – Ричард работал защиту на круг, все с тем же неизменным добродушием освоил неприличную команду «хобот» (хват в пах), различал команды «взять», «вали», «держи», «приведи» и «конвой». Кроме того, я учила его всякой ерунде – он умел ходить испанским шагом, словно лошадь, знал команду «танго», кувыркался, носил яйцо в пасти и мячик на носу.
«Зачем тебе это надо? – спрашивали меня на выставках. – Зачем ты мучаешь серьезную служебную собаку? Ведь это никогда не пригодится…»
Что я могла ответить? Что делаю это для собаки? Что Ричард – это четвероногий Михайло Ломоносов, переросток, жадно постигающий науку? Пусть собачью науку, но ведь дело не в том, пригодится она или нет, дело в жажде знаний, дело в том, что для немецкой овчарки самой мощной мотивацией к работе является сама работа, а злейший враг этих собак – скука и безделье. И кто бы стал меня слушать?
Поэтому я молча улыбалась, и мы с Ричардом шли за очередным аляповатым пластмассовым кубком, старательно покрашенным золотой краской.
Кубки и медали Ричарда, так же как и свои дипломы, я притаскивала маме.
Надо сказать, у моей мамы, как у булгаковской Маргариты, была страсть ко всем людям, которые делают что-либо первоклассно. Ну не только к людям, как оказалось, а и к собакам тоже.
Мама страшно гордилась Ричардом и его наградами. То есть она и раньше его любила как собаку трудной судьбы и сиротку (у мамы все, кого обижали в жизни, были «сиротки». Вот мамин кот, уличный громила и безухий хулиган Гадина, он тоже был сироткой, потому что его хозяева уехали в Израиль, а кота бросили. И Ричард, понятно, был сироткой – потому что его прежний хозяин бил). А теперь она зауважала Ричарда как настоящего мужчину. По мнению мамы, настоящий мужчина должен быть крупным, спокойным и чемпионом, а человек он или пес – это уже особенного значения не имеет.
Стена, у которой стоял мой письменный стол, называлась «стеной плача» – там были развешаны все мои спортивные и школьные дипломы. Мама попросила дедушку устроить там полочку и для наград Ричарда тоже.
Когда меня и собаки дома не было, мама приходила туда, бережно смахивала пыль с рамочек и любовалась.
– Посмотри, какие у нас дети! – с гордостью говорила она дяде Степану, обводя рукой наши с Ричардом трофеи.
– Ань, когда это ты успела собаку усыновить? – спрашивал он насмешливо.
– Ничего ты не понимаешь в собаках, – дулась мама. – Собака – это как еще один ребенок в семье. Ее надо любить и воспитывать. А Ричард, наш Ричард, он мало того что умница, так еще и красавец! Какой у него благородный взгляд! Какой у него величественный вид! А эта дура белобрысая, нет, ты подумай, она посмела обозвать его дворняжкой! Ну ничего, наш Ричард обошел по всем статьям эту ее титулованную шавку, и мы натянули ей нос! Подумаешь, гэдээровские крови, какой-то там Рупрехт фон Засранец, а не смог правильно поймать нарушителя и охранить вещь!
– Так, так! – гудел и дедушка. – Ричард у нас простой парень, рабочий… А буржуев всех в семнадцатом году повыбили…
Это было у нас новое развлечение в семье – нет, не бить буржуев, а ходить на собачьи выставки. Мама боялась моих конных выступлений, а безопасные выступления Ричарда ей очень нравились, она всегда шумно болела за него и даже пробовала свистеть. Если судьи были мужчины, то они маму всегда прощали, а женщины пару раз так и просили покинуть площадку. Мама была иногда настоящий хулиган, хоть и красавица.
Я только посмеивалась, слушая, как мама убеждает Ричарда в том, что он замечательный пес, породистый-распородистый.
Скорее всего, он был полукровкой – помесью немецкой и восточноевропейской овчарки. По виду же был совсем немцем – и линия спины, и постановка ушей, и морды «необщее выраженье». У него был один порок, но существенный – семьдесят три сантиметра в холке при допустимых для немцев шестидесяти шести. У восточников же стандарт допускает и семьдесят шесть, хотя и тогда уже на рингах разные судьи грызлись по этому поводу не хуже овчарок, немецких и восточноевропейских, вместе взятых.
Впрочем, я никогда не интересовалась племенной работой, ни тогда, ни теперь.
Мне было интересно найти общий язык с собакой, договориться, а ее, так сказать, национальная принадлежность занимала меня в той же мере, в какой сейчас любую блондинку заботит гороскоп ее кавалера: ага, скорпион – значит, скрытен и мстителен, лев – отважен и тщеславен, рак – скуп и нежен. Ну и продолжим список: доберман – вспыльчив и чуток, кавказец – рассудителен, но требует времени, немец – уравновешенный, искренний, уверенный в себе.
Понятно, что я не горела желанием выставлять Ричарда на породных рингах, я работала с собакой, что называется, для себя, ну и для мамы, конечно.
Я знала, что огорчаю ее – и тем, что веду себя «не как все девочки», и тем, что слишком похожа на папу.
Женщине, один раз как следует рассердившейся на мужчину, не стоит о нем напоминать. А я все время напоминала ей о папе – своим видом, своими привычками и пристрастиями. Вот я и таскала ей медальки – свои и Ричарда, чтобы порадовать ее хоть чем-то. Я ведь видела, как другие родители ломают своих детей, заставляя их воплощать свои, родительские мечты и отказывая им в собственных, детских. А моя мама была не такая.
Помню, как-то раз я лежала на полу рядом с Ричардом и делала уроки. Дядя Степан, любящий двусмысленные шутки, часто говорил маме, что ее ребенок рано начал вести половую жизнь – это потому, что дома я все время валялась на полу – от постоянных нагрузок у меня побаливала спина, вот я и отдыхала, как умела.
К маме в гости пришла подруга, тетя Марина, и мама решила похвастаться ей нашей «стеной плача».
Услышав, что взрослые приближаются к моей комнате, я тотчас же прикинулась «дохлой лисицей» – уткнулась Ричарду в шею, обняла его и закрыла глаза.
Я не любила все эти бессмысленные разговоры: «Ой, Глория, какая ты большая стала! А как ты учишься? А кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Бла-бла-бла…» Вот и притворилась спящей.
Дверь открылась, Ричард, не поднимаясь, чтобы меня не потревожить, повернул к вошедшим голову и угрожающе оскалил зубы.
– Ой… Спит моя девочка… Тихо, Ричард, тихо, мы не будем входить, отсюда посмотрим. Маринка, извини, собака нас не впустит, раз Гло уснула… Она никого к ней спящей не подпускает.
– Так давай ее разбудим. Глория, детка! – повысила голос тетя Марина, и Ричард завибрировал у меня под рукой, беззвучно имитируя грозный рык.
– Маринка, не надо, пусть спит… Устает она. Учится на отлично, да еще спортивная секция… Вон, смотри, там диплом висит почетный… Это им киностудия дала за помощь в съемках фильма…
– Не понимаю, Аня, как ты терпишь эту собаку. – Тетя Марина не проявила должного интереса к моим успехам. – Страшно же… А если она ребенка загрызет?
– Да ты что, Марина, он у нас медалист, чемпион! Видишь, там его награды! Он все курсы дрессировки прошел – и защиту, и послушание… Он Глорию по одному слову слушается!
– Так тебя-то он не слушается…
– Он и не должен. Это же служебная собака, у такой собаки только один хозяин может быть… Он очень умный, Марин…
– Не знаю, Аня, умный не умный, а все-таки зверь… А она у тебя такая масенькая… Только посмотри – ручоночки тоненькие, обняла ими зверюгу такую страшную и спит, как ангелочек, – жалостливо протянула тетя Марина. – Мой Витька хоть и постарше твоей Глории, а до сих пор с медведем плюшевым в обнимку спит. Собаку я бы ему ни за что не разрешила…
– А я разрешила! И мне спокойнее, если подумать… Район-то у нас бандитский, а Глория после тренировок поздно возвращается… Да и взрослеет девочка, страшно мне ее одну отпускать. А теперь у нее такой защитник. Ты бы видела, как он на соревнованиях собачьих – раз-раз! И сбивает нарушителя с ног или в рукав ему так вцепится – ужас! Я знаю, никого он к ней не подпустит, никто детку мою не обидит…
– Ну раз так… Но я бы не стала ребенку все позволять, у меня Витька капризничать не смеет. А что для него лучше, я как-нибудь и сама решу. Ему только дай волю… Ты представляешь, выгнали недавно гаденыша из секции по боксу… За непосещаемость… Мне говорит: «Мама, я на бокс», – а сам где-то по дворам с мальчишками колдубасится… Каков, а? Ну ничего, отлупила я его как следует, теперь на дзюдо сдала, сама вожу. Папуля наш распроклятый носа не кажет, но я не я буду, если из пацана настоящего мужика не выращу…
Мой нос стал холодным, как ледышка, – это от злости у меня всегда так было. Витьку! На дзюдо! Видела я этого Витьку – лет двенадцати, бледный и рыхлый, как пельмень, тихий мальчик. Неудивительно, что он с бокса бегал!
Я ненавидела, когда портили хорошие вещи – рысаков заставляли ходить под седлом, ньюфаундлендов пытались натаскивать на «фас», а вот таких вот Витек – драться. Ну зачем, скажите? Неужели трудно сесть и подумать, посмотреть внимательно, к чему этот Витька способен, – ведь наверняка к чему-то способен. Судя по тому, как он двигался, единственный доступный ему вид спорта – это шахматы, если мозгов, конечно, хватит, но уж никак не дзюдо!
Я почувствовала, как напрягся Ричард, успокаивающе похлопала пса по боку и села, сделав вид, что только проснулась.
Мне теперь приходилось очень внимательно за собой следить. Я и раньше была не из вспыльчивых, но сейчас мы с Ричардом были словно соединяющиеся сосуды – моя злость моментально передавалась собаке, а это было ни к чему.
Я поздоровалась с тетей Мариной, провела блицпоказ наших наград и выпроводила их с мамой, отговорившись тем, что мне еще алгебру делать.
Потом я сидела, прикрыв лапами нос, как Умка, чтобы быстрее согрелся, жалела несчастного Витьку и была счастлива оттого, что моя мама никуда меня не сдает.

Глава 29

Зима катилась к середине, Ричард радовался глубокому, пушистому снегу, как щенок, – катался в нем, имитировал мышкование и с удовольствием таскал санки с конюшенной малышней.
Зима была ему впору, он прекрасно себя в ней чувствовал.
Зоська скучала и капризничала. На корде бегать она не любила, а прогулки по лесу были чисто формальными – часочек, и домой, под крышу.
Я же зимой просто погибала.
И мама, и Бабай считали меня выносливым ребенком – я могла забыть поесть и спокойно скакать целый день, тренировки по нескольку часов были мне нипочем, спала я мало, но холод просто убивал меня, лишал сил и способности соображать.
Я не любила тяжелую одежду, а в легкой промерзала до костей. Мама дяди Степана связала мне свитер из теплой козьей шерсти – только им я и спасалась.
Зимние праздники и развлечения я ненавидела – потому что они были зимними. Я с тоской смотрела на снулые деревья с траурной кроной из нахохлившегося воронья и, чтобы как-то оживить пейзаж, швыряла в ворон снежками. Темные зимние листья с обиженным карканьем взлетали вверх.
Мы с Ричардом возвращались домой после утренней тренировки. Пес весело бежал впереди, наслаждаясь погожим деньком, а я от всей души завидовала жабам, которые зимой впадают в спячку и не видят всего этого безобразия.
Из-за поворота показался высокий мужчина в коротком тулупе и настоящих мохнатых унтах, я свистнула, подзывая пса, но Ричард словно и не услышал – сперва он застыл на месте, хищно поводя носом, а потом сорвался навстречу прохожему, струясь по снегу, низко опустив голову, совсем как на занятиях по задержанию.
Я сообразила, что мой невозмутимый умница пошел в лобовую атаку, только когда он взвился в прыжке, и заорала:
– Лежать! Ричард, лежать!!!
Пес рухнул в снег, как сбитая камнем птица, не долетев буквально метра до нечаянной жертвы, я подбежала к нему, схватила за ошейник. Собаку было не узнать: прижав уши, слюняво рыча, Ричард полз в снегу – отданная команда прижимала его к земле, а ненависть толкала вперед.
– Тихо, тихо, Ричард, фу. – Я гладила его по вздыбленной на загривке шерсти, но она тут же поднималась снова, как примятая весенняя трава.
– Извините, – сказала я, поднимая глаза на дядьку, монументом нависающего над нами, и застыла от ужаса.
Это был дядя Жора, бывший хозяин Ричарда. Видела я его пару раз мельком, но поведение собаки не оставляло места для сомнений.
– Значит – правда, – сказал дядя Жора, глядя на меня со спокойным любопытством. – A я думал, брешут люди… Говорили мне, что собаку девка какая-то увела, только я не верил. К нему ж не подойти было! Думал, сам отвязался и убег, почуял, гад, что конец ему, вот и убег… А оно, выходит, правда…
– Вы хотите его забрать?
– Да на черта он мне нужен? – искренне удивился дядя Жора и даже хлопнул себя по ляжкам.
Ричард снова рванулся к нему.
– Лежать!!! – Я сильно, причиняя боль, дернула собаку за ошейник.
Ричард так удивился, что даже забыл на время о своем враге. Никогда прежде я с ним так не обращалась.
– Лежать, – повторила я тише. – Разве ты не слышал? Как тебе не стыдно?
Ричард лег и затих, смущенно отвернувшись. Мне и самой стало стыдно, но как иначе я смогла бы отвлечь пса?
– Вопросы у меня к тебе, кнопка, имеются, – сказал дядя Жора.
– Хорошо. Завтра я к вам приду. Если есть вопросы. А сейчас… Пес очень большой и очень сильный, дядя Жора. И очень вас не любит. Сами знаете за что. Долго я его не удержу. Так что вы уж уйдите… от греха подальше.
– Завтра – так завтра. Смотри, не обмани. – Дядя Жора собирался повернуться и уйти, но я его остановила:
– Спиной не поворачивайтесь. Извините. Просто сделайте шаг в сторону и стойте к нам лицом.
Дядя Жора не стал, как другие взрослые, спорить и капризничать, а молча сделал, как я просила.
Я встала, подняла собаку, скомандовала: «Рядом!» – и побежала, набирая скорость, чтобы поскорее увести пса от опасности. Опасности, которая грозила не только дяде Жоре, но и Ричарду – я всегда помнила, как поступают с собаками, которые нападают на людей.
«Как же он нас нашел?» – подумала я на бегу и тут же сама себя обозвала дурой. Мы ведь и не прятались, удивительно, что он не нашел нас раньше. Лодочная станция, собачья площадка и конюшня находились не так уж далеко друг от друга.
Я корила себя за то, что сама не пошла к нему. Я собиралась. Хотела сходить, выкупить Ричарда по-честному, но мне было так противно разговаривать с человеком, избивающим собак палкой, что я все время откладывала этот визит.
Вот мы и попались. Ну, хорошо. Ричарда отнимать он не собирается. Наверное, хочет денег. Ну да – а какие такие «вопросы» у него ко мне могут быть? Хотел бы в милицию сдать, как мама говорила, так давно бы сдал. Значит, деньги ему нужны. Ладно, денег я добуду как-нибудь.
Мы взбежали на второй этаж, я открыла дверь, усадила Ричарда у порога, тщательно вытерла ему брюхо, лапы, растерла спину сухой тряпкой и отвела на место.
Пес послушно лег. Морда у него была грустная.
Я села рядом на пол, положила собакину голову к себе на колени, стала гладить по морде, по глазам.
– Ну прости меня. Прости. Ты был прав, конечно, стоило его укусить. Только я никак не могла тебе этого позволить.
Ричард выпутался из моих рук и лизнул меня в нос.
– Не печалься, дружочек, ничего он нам не сделает. Обещаю.
Тренировок у меня в тот день больше не было, и вечером я осталась дома, чем до смерти напугала маму.
– Глория, ты никуда не идешь сегодня? Ты не заболела?
– Не беспокойся, мам, просто тренировку отменили.
– Вот и хорошо, хоть отдохнешь… Уроки сделала?
– Да, мам.
– Ну, отдыхай… Ты точно хорошо себя чувствуешь? Ой, пирожки! – И мама газелью умчалась в кухню, а мы с Ричардом остались валяться на колючем солдатском одеяле, которое подарил нам дедушка – специально для «половой жизни», – наслаждаясь редким праздником, можно сказать, торжествуя лень, ведь нам нечасто выпадали такие вечера.
Я все время куда-то бежала, что-то делала, спала и читала только урывками, так что у Ричарда была собачья работа во всех смыслах этого слова. А тут – уют и полумрак, тишина, мягкий свет настольной лампы да еще запах пирожков словно окутывали нас семью покрывалами покоя.
Я читала, лежа на животе, а Ричард спал, сложив голову и передние лапы мне на поясницу, и только я успела подумать, что дома может быть не так уж плохо, если никто не дергает, как вошла мама, включила верхний свет, и волшебный кокон безмятежности исчез.
– Гло, сколько можно повторять, не читай при таком свете – глаза испортишь. И вообще, иди умывайся – и спать, раз в жизни надо нормально выспаться. И книжку дай сюда, я тебя знаю, будешь втихаря до утра читать.
Я выползла из-под Ричарда, который моргал сонно и бессмысленно, отдала маме книжку и пошла в ванную.
– Спокойной ночи, детка. Там, в духовке, пирожки, возьми завтра с собой, перекусишь после тренировки, Гешечку угостишь…
– Хорошо, мам. Спокойной ночи.
Я почистила зубы, прибрала одеяло с пола, погасила свет, устроилась на своем диванчике, свесив руку вниз и поглаживая Ричарда по носу.
Мама запрещала псу спать со мной, но он, конечно, спал – дождавшись, когда в доме повиснет сонная тишь, вспрыгивал на диван и укладывался рядом, впечатав меня в стенку (пес был большой, а диванчик – маленький). Я обнимала его за шею, и мы мирно засыпали.
Будильника у меня не было, Ричард просыпался в полседьмого и стаскивал с меня одеяло.

Утром я обшарила все свои заначки. Набралось двадцать пять рублей и еще трешка мелочью.
– Маловато для выкупа, – сказала я Ричарду, запихивая деньги во внутренний карман куртки. – Эх, собаконька моя, переходим на военное положение. Боюсь, в ближайшее время никакой говядины тебе не светит. Ну, ничего, свобода дороже.
Ричард изобразил бровями напряженную работу мысли и сел – всех собак, бывших у меня на воспитании, я первым делом учила команде «сидеть», и в сомнительных случаях («чего-то она мне сказала, значит, чего-то хочет, только я не понял – чего?») они всегда это делали – уж за «сидеть» всяко похвалят.
– Молодец, Ричард, – усмехнулась я и потрепала пса по загривку. – Ну ничего мы не забыли? О, пирожки! Пирожки – это дело… – Я сообразила кулечек из дедушкиной вчерашней газеты и скрала полпротивня пирожков из духовки. – Вот и гостинец дяде Жоре…
Я твердо знала: если покормить кого-нибудь злого, то некоторое время он наверняка не будет кусаться.
Сунув пирожки за пазуху, я подхватила Ричарда, и мы побежали на конюшню. Мне нужен был Геша.
Но, поскольку закона подлости никто не отменял, Геши на конюшне не было.
– А я знаю? Где-то по бабам шарахается, – ответил мне Джоник, сонной мухой ползающий по конюшне. – Уй, холодно, блин…
– Давай помогу. – Я схватила ведра.
– Не-не-не, Бабай меня живьем сожрет, он же вам с Юлькой запретил тут вкалывать.
– Бабай? Какой Бабай? Нету ж никого, Джоник.
– Не. Иди отсюда.
– Джо, у меня неприятности. Мне на месте не усидеть. Давай помогу уже, пока Геши нету, – взмолилась я.
– Че стряслось?
Я покачала головой:
– Мне Геша нужен.
– Ну, ладно… Иди мне, может, чайку сделай, а? И пожрать чего-нить?
– Есть, мой капитан! – Я молнией метнулась на кухню и стала готовить еду на всех – разогрела застывшую в сенях собачью кашу с мослами, вскипятила воды и соорудила яишенку для Джо.
Геша пришел часа через два. В куцем пальтишке, расстегнутом, несмотря на холодный зимний ветер, в облезлой кроличьей шапке, сдвинутой на затылок, он шел расслабленной походочкой, и от него за версту несло какими-то мерзкими пряными духами.
– О, явился котяра твой, – сказал Джоник, – ну иди уже, я сам дальше.
– Привет, мал&#225;я, че так рано? – спросил Геша.
– Дело есть. Пошли. – Я зацепила Гешу за рукав и повлекла в кабинет.
Пока готовила очередной завтрак, рассказала о встрече с дядей Жорой.
– Так, говоришь, сюда шел?
– Не знаю. На полдороге встретили.
– Ну точно, стукнул кто-то, и пассажир надумал бабла срубить.
– Вот и мне так кажется… А денег у меня всего четвертной нашелся…
– Это ты не ссы, это мы решим сейчас… Деньги в банке, банка тут же. – И Геша полез на полку за нарядной жестянкой из-под индийского чая, в которую он скидывал деньги из карманов одежды перед стиркой. Высыпал мятые бумажки на стол, стал их разглаживать и считать. – Как думаешь, скоко такая псюра стоит?
– Не знаю, Геш…
– Ну ты ж там крутишься с этими… собаководами…
– Веришь, ни разу спросить не додумалась.
Мы оба оценивающе посмотрели на Ричарда, который терся у стола.
– Рублей двести? – предположила я.
– Да ты че? – возмутился Геша. – Ты на него посмотри! Он же ж породистый да с медальками еще теперь… Не, пятьсот, не меньше.
– Геш, ты гонишь, столько и я не стою…
– Так и я, может, столько не стою, а за него – в самый раз. – Геша с гордостью взглянул на Ричарда и собрал в стопку денежные знаки. Пачка получилась внушительная, хоть и неопрятная. – Туточки двести одиннадцать рубликов да твои еще, а с мелочью как раз двести пятьдесят. Ты вот как сделай – приходишь, такая, сразу бабки кровососу этому на стол и говоришь: «Вот вам, дядечка, сколько есть пока, если еще надо, я донесу». Не торгуйся, ясно? Сколько скажет – столько и дадим, и пошел он на хер. Брательник старший даст, скажешь, если надо…
– Геш, так где мы возьмем еще денег, если что?
– Не ссы, сказал. На книжке у меня есть, снимем.
– А тебе не жалко? Это вон же сколько, меня бы мать убила, если бы узнала… Она про деньги всегда очень переживает.
– Так женщины – они вообще переживательные, ты внимания не обращай… А я – чего? Я человек бессемейный, живу бобылем, и на хера мне? Зарплата капает, бабы дают, бухать я не бухаю… Даже телик есть. Не, мал&#225;я, мне не жалко. Слушай, может, мне с тобой пойти?
– Нет, спасибо, Геша. Лучше я сама.
– А чего? Мы б с ним там перетерли по-пацански…
– Вот-вот. Ты же мужчина, и он – мужчина, вы начнете друг перед другом выделываться, бочку катить, а он знаешь какой здоровый? Почти как дедушка… А я – ребенок, да еще и девочка. Мне он ничего не сделает.
– Ну… может, и так… Эх, жалко, характер у тебя – кремень, не бабский…
– И что?
– Ну… поплакала бы ему… Мужики от этого дела теряются. Сидит ревет, уже думаешь: что хочешь сделаю, лишь бы заткнулась…
– Нет уж, Гешечка, это не по мне.
– Вот и я говорю – кремень. Ну ты хоть попробуй…
– Да не умею я!
– Так притворись. Ну давай. – Геша плаксиво сморщился и захныкал. Я попробовала повторить его гримасу, но Геша только рукой махнул: – Не, не выйдет. У тебя такая рожа, будто ты меня укусить собираешься. Токо хуже будет… Хер с ним. Так чего? Щас девять. Тренировка когда у вас?
– В одиннадцать тридцать. Я метнусь к нему по-быстренькому. Нечего с этим тянуть, я так думаю.
– И то. Ну, давай, ни пуха тебе…
– К черту. – Я сунула деньги в карман, взяла пакет с пирожками и помчалась на лодочную станцию.

Глава 30

Продираясь сквозь колючий ледяной ветер, я напевала «Все любят пирожки, все любят пирожки…» на мотив «Все могут короли» и, только когда пробегала мимо собачьей площадки, подумала, что на лодочной станции дяди Жоры быть никак не может. Зима же, что ему там делать? Как же я раньше не сообразила? И где мне его искать?
Но решила все же сначала сходить туда.
Издалека я увидела, что место несколько изменилось – вместо ограды из сетки была теперь добротная кирпичная стена.
Я подошла к калитке и без особенной надежды подергала ручку. Но калитка легко открылась, и я просочилась во двор, где на меня с лаем стала напрыгивать молоденькая овчарка серой, волчьей масти. Пушистая, с изящными лапками и легкой острой мордочкой собака носилась вокруг меня, заискивающе прижав уши, звонко, но без угрозы лаяла да еще и махала хвостом.
– Глохни, гнида! – с порога цыкнул на нее дядя Жора, и собака убралась в будку. – А, шустрик. Пришла-таки… Ну, милости просим.
Дядя Жора был в разношенных тапках, матросские штаны заправлены в толстые шерстяные носки, тулуп накинут прямо поверх майки-алкашки – я подумала, что он, вероятно, здесь и ночевал, и удивилась про себя.
Поздоровавшись, я прошла за ним в маленькую, теплую комнатку, где было все, что нужно для жизни неприхотливому человеку, – карликовый холодильник «Морозко», традиционная электроплитка на тумбочке, обеденный стол у стены, кушетка, застеленная стареньким ковриком с оленями, и даже кресло. Вот кто был здесь лишним, так это дядя Жора. Высокий и могучий, мой рост в плечах, с борцовским, но чуть оплывшим, как свеча, торсом, крутолобый, бровастый, с темными, седеющими на висках волосами, он сразу занял все свободное пространство в комнате.
– Ну чего ты? Снимай курточку, присаживайся, щас купчику забодяжим…
– Гостинчик вам. – Я расстегнула куртку, выложила кулек на стол, но садиться не спешила.
– Чего тут? – Дядя Жора отогнул газетный угол. – Пирожки! Домашние! Ну, благодарствую! Вижу, ты девка грамотная, знаешь, как в гости ходить. – Из-под разбойничьих усов в улыбке блеснула фикса, и дядя Жора стал хозяйничать – поставил кипятить воду в кастрюльке, достал щербатые чашки в горошек и мешок с карамельками.
Я исподлобья наблюдала за хлопочущим дядей Жорой. На левом предплечье синим наколот рыкающий тигр, на пальцах правой руки какие-то перстни. Уголовник или так, приблатненный? Поди пойми… Спокойный мужик, совсем не злой; впрочем, крупным мужчинам это свойственно. А над Ричардом издевался, – может, и блатной, они собак терпеть не могут… Надо с ним поосторожнее, эти, кто в настоящей тюрьме сидел, вечно к словам цепляются…
Я вздохнула, достала из кармана деньги, мешочек с мелочью, положила на стол.
– Вот, тут двести пятьдесят рублей… если с мелочью. За собаку. Если еще надо – вы скажите.
– Чего? Это чего? Ты чего, совсем дурканулась? – Дядя Жора вытаращил глаза и даже чай просыпал.
– Вы же сказали – есть вопросы… Я и подумала… надо денег отдать… за собаку…
– Ну ты чудо! Прибери это. Прибери! – рявкнул он, как тот тигр, но все равно было не страшно. «Злости настоящей в нем не было», – как говорили о Ричарде.
Я послушно взяла деньги и снова сунула их в карман.
– Сядь уже, не маячь, – сказал дядя Жора спокойнее и стал бережно собирать чаинки со стола. – Это ж надо такое! Это ж додуматься надо! Я кто, по-твоему? Я буду малолеток щипать? И деньжищи какие притаранила, взяла же где-то! Ишь, гагара! У матери, что ли, подрезала? Семью без бюджета оставила?
– Нет. Мне брат дал. Старший. Сказал, еще даст, если надо. Чтобы вопросов не было. Про собаку.
– Четко излагаешь, – усмехнулся дядя Жора. – Ну, давай.
Я протянула ему чашку, он налил мне чаю, пододвинул тарелку с крупным кусковым сахаром и лежалыми карамельками.
– Давай конфетку, пирожочек, а то худая, как шкидла… Тебе сколько годов-то?
– Двенадцать.
– Двенадцать? Я думал – меньше… Ты чего мелкая такая?
– Такая уродилась. – Я пожала плечами и отхлебнула из чашки. От крепкого чая сразу свело зубы.
– Ага. Так, значит, впрягаешься за кобло? На любые бабки?
– Да. Отличный пес. Три выставки уже прошел, везде медали взял. Правда, не по породе, а за выучку…
– Ты чего ж сама цену набиваешь? – рассмеялся дядя Жора.
– Мне брат сказал – надо по-честному разобраться. Сколько скажет хозяин, столько и заплатим. Я вас обманывать не буду. Извините, что свела собаку, но вы вроде усыплять его собирались…
– Хм… Было такое. А ты, раз такая правильная, чего ж не подошла, не попросила по-людски?
– А вы бы отдали?
– А ведь нет, не отдал бы. Близко бы не подпустил. – Дядя Жора хмыкал, качал головой и снова смеялся. – Точно так. Подумал бы – чиканутая какая-то… Совсем Дик тогда сдурел…
– Дик?
– Дик. Кликуха у него такая была. А чего? Всех овчарок так называют…
– Дик… – Я тихо улыбнулась. – Дик… Ну конечно…
– А ты как его зовешь?
– Так Дик. Всех же овчарок так называют. – Я весело посмотрела на дядю Жору, и он с готовностью заржал.
– Слышь? А я этой-то, новой, какую погремуху придумал… Щука, слышь? Щука!
Я вежливо улыбнулась. Это была детская шутка, для первоклашек, а для такого взрослого дядьки стыдная. Звучала так: «Засунь два пальца в рот и скажи «щука». Получалось – «сука», дети радовались, но детям простительно. А этот-то чего? Слов, что ли, плохих никогда не слышал?
Насладившись своей шуткой, дядя Жора отхлебнул чаю, поудобнее устроился на стуле и сказал:
– Эх, хорошо сидим… Смешная ты, гагара… Ты вот что. Собака эта мне ни на хер не уперлась. И башли свои можешь при себе оставить… Не, не так… У тебя там мелочь была…
– Что?
– Мешок с мелочью. Давай сюда.
Я без лишних вопросов протянула ему пакетик. Дядя Жора достал оттуда монетку, показал мне:
– Это я с тебя возьму за Дика. А то фарта не будет, ясно?
– Ясно. Спасибо. – Я старалась ничем не выдать своего удивления.
– Ага, въехать не можешь, зачем звал, – с самодовольным смехом сказал дядя Жора. Я коротко кивнула. – А низачем. Так, побакланить хотел. Интересуюсь я, шустрик, как ты умудрилась такое злое кобло с цепуры снять. Слово, что ли, какое знаешь?
– Никакого слова я не знаю. Сняла, и все. Жалко стало.
– Жалко, ишь… Ты мне арапа не заливай… К нему ж никто подойти не мог, это ж зверь был, даже на меня кидался…
– А что же ему на вас не кидаться? – не удержалась я. – Вы же его палкой били…
– Лопатой, – поправил меня дядя Жора. – А чего? Собака – она и есть собака… Как не поучить?
– Лопатой, – горько повторила я и, на минуту потеряв самообладание, добавила: – Эх вы… Такую собаку чуть не загубили…
– Какую – такую? Чего ты мне тут бурагозишь?
– Да золотая собака потому что. Он все с полслова понимает, без всяких лопат. И защиту работает, и охрану, и что хочешь…
– И лапу дает?
– И лапу, – хмыкнула я.
– Так я и спрашиваю – как он тебя слушается? Чего ты такое знаешь?
– Да ничего такого я не знаю! Собаку надо как ребенка воспитывать, чтобы с пониманием… А не лопатой… Тогда и кидаться не будет.
– Как дите, говоришь… – Дядя Жора по новой налил воды в кастрюльку и поставил на печку. – Ох и порол же меня батя… Один раз так в ухо заехал – неделю в голове звон стоял. Так что ж? На то его родительская воля была… – Дядя Жора опустился на стул, кинул в рот пирожок, прожевал.
А до меня вдруг дошло, почему он не кажется мне противным и жестоким, – потому что он таким и не был. А то, что Ричарда бил, – его так научили, вот и все. Собака есть собака. Я-то, по сути, ничуть не лучше – просто меня научили по-другому. А человек же не думает каждый раз: «Что я делаю? Правильно ли это? Хорошо или плохо?» – так и с ума сойти не долго. Делает себе и делает, что привык. Не задумываясь.
И я стала рассказывать – про папу, про его свору гончих, про то, как я училась ходить, вцепившись в густую, жесткую шерсть папиного волкодава, про овчарку Рекса, про всех. Про то, что собака – друг человека, хотя человек собаке – хозяин, такая вот нестыковочка, и часто недобрый хозяин, а собака все равно остается ему другом, выручает и все прощает, потому что у нее такой инстинкт – служить и защищать. Про то, что ни одна собака человека не тронет, если тот ее любит и не боится. Про то, что собаку не обманешь, она слышит мысли, а человек – всего лишь слова, и его легко запутать и сбить с пути, а собаку не собьешь.
– Ну ты без хлеба не останешься, – сказал дядя Жора, с удовольствием закидывая в пасть последний пирожок. – Тебе бы романы тискать… Так я теперь разобрался. Ты с малолетства при собаках, выходит, вот они тебя и того… Понятно. Опытная, значит, хоть и малая совсем… Был у меня один такой знакомец – инструктор в третьем поколении, его тоже собаки не кусали. Мог любому фокусу пса выучить за не хер делать.
– Инструктор? Так вы собаками занимались?
– Нет, – криво усмехнулся дядя Жора, – не люблю я эту сволочь. Так, случайный знакомец. Да и зачем мне? Я и без ваших штучек любой собаке за неделю ума дам. Лопатой. – И дядя Жора раскатисто захохотал.
И тут мне стало плохо, по-настоящему плохо. У меня бывало так – я думала не словами, а как бы картинками, словно мне показывали куски документальной хроники из будущего внутри головы. И теперь я увидела маленькую глупую Щуку, «детскую» собаку, веселую, доверчивую и совсем не агрессивную. Увидела, как сильный и безжалостный дядя Жора бьет ее лопатой, а она мечется и скулит от ужаса, не понимая, чем провинилась. Это не Ричард, несгибаемый пес, который защищался, сколько мог. Она сразу сломается – будет скулить, моля о пощаде, ползать на брюхе в собственной луже, может быть, и погибнет – от страха и отчаяния.
У меня закололо в боку, как на длинной дистанции кросса, когда первое дыхание уже кончилось, а второе еще не открылось, перед глазами поплыло, хотелось умереть, уснуть, как этому датскому принцу, или выплеснуть дяде Жоре чай в лицо – в лицо, которое вдруг стало отвратительной мордой.
Но ничего этого было нельзя. Надо было выручать собаку, а истерика в таком деле ни к чему. Я хотела глотнуть чаю, чтобы успокоиться, но не рискнула. Не стоило показывать, что у меня дрожат руки.
«Соберись, – приказала я себе мысленно, – соберись и подумай, как его убедить. Не воровать же у него подряд вторую собаку…»
Я сложила предательские руки на коленях, выпрямилась и спокойно сказала:
– Со Щукой ваш метод дрессировки не сработает. Поверьте мне. Лучше сразу пристрелите собаку, чем мучить попусту.
– Чего это не сработает? Чем это она особенная?
– Не особенная. Просто собаки разные бывают. Как люди. Есть люди сильные, которые не гнутся и не ломаются, так?
– Ну… так…
– Есть люди хитрые, которые гнутся, но не ломаются, так?
– Ну… так…
– А есть люди слабые, которые ломаются с ходу, чуть надавишь.
– Ты хочешь сказать, что она из слабаков и никакого профита от нее не будет?
– Я не сказала, что не будет пользы. Я сказала – учить лопатой бесполезно. А если по-другому дрессировать, то очень даже будет польза. Она же овчарка все-таки. Универсальность, понятливость, прекрасные рабочие качества – вот свойства этой породы. И к Щуке относится при правильном подходе.
– Ну-ну… И ты чего, могла бы ее в этот правильный оборот взять?
– Да, конечно.
– И возьмешься?
– Давайте.
– А долго это? Ну… выучить чтобы правильно?
– Месяц-два.
– Ну-у, это ж сколько двор без собаки будет…
– Так зима же. Зачем вам сейчас тут сторож?
– Мое дело – зачем.
– Хорошо, давайте посчитаем. За пару недель вы эту собаку забьете без толку, придется новую брать. Еще с недельку нового пса колотить будете – если повезет, начнет на людей кидаться. Правда, охрана не бог весть какая будет, потому как радиус действия ограниченный, но если это во внимание не брать, то что ж, вы выиграли. По времени действительно быстрее – три недели против двух месяцев.
– Чего это «не бог весть какая охрана»? – проглотил наживку дядя Жора.
– Салфетку дайте, пожалуйста.
– Обляпалась? Салфеток у меня и в заводе нету, н&#225; полотенчик.
– Нет, спасибо. Я вам схемку одну нарисовать хочу. Может, лист бумаги есть?
Дядя Жора встал, пошарил на холодильнике, где лежал ворох старых газет, нашел какой-то конверт; у телефона, висящего на стене, отодрал карандаш с веревочки и все это молча протянул мне.
– Вот, смотрите. – Я стала быстро набрасывать план двора. – Это у вас контора с каптеркой, тут ангар для лодок и катамаранов, тут сарай или чего это, не знаю, тут собачья будка. Если собака бегает по проволоке, я могу тут пройти и тут, если тут – перелезу через забор. Если собака на цепи сидит – это вообще ерунда, пугало, она только вот до сюда достает, так? Обученной же собаке вы можете дать команду охранять двор, тогда она будет обходить его сама, по периметру, и у нее тут мышь не проскочит. И научить можно по-разному – чтобы лаяла, предупреждала вас, если кто полезет, или чтобы молча работала. И на вас опять же не станет нападать – по мне, так ужасно неудобно, если к своей же собаке подойти нельзя. Собака опять же не человек, она на посту не заснет, халтурить не станет, будет обходить участок, заглядывать во все углы.
Дядя Жора взял у меня бумажку, стал рассматривать.
– Ну, ты чисто профессор. Ишь, как все толково раскидала – и не подкопаешься. Учишься небось на одни пятерки?
– Есть такое дело.
– И чего, это она сама ходить будет, без веревки? И все делать, что я скажу?
– Точно.
– А давай! – вдруг воодушевился дядя Жора. – Раз ты говоришь – негодная псина, так ты ж в этом понимаешь, я так думаю. Бери, учи. А дорого возьмешь?
– За что? – удивилась я.
– Так за собачью науку.
– Ничего не возьму. Так научу.
– Не-не-не, Георгий Кравцов одолжениев ни от кого не принимает, так и знай.
– А кто это – Георгий Кравцов?
– Да я это, или смеешься?
– А. Ну так, дядь Жора, я же вам по-любому должна. За Дика. Так что по-честному будет – одну собаку увела, другую обучила, разве не так?
– Ох и хитрая ты лисица! Токо и я не олень. За Дика мы в расчете, я слов назад не беру, привычки такой не имею. А за Щуку… Ну, давай поглядим, что выйдет…
– О! Это вы здорово придумали. Давайте по результату решим. Так когда нам начинать? Вы тут как бываете?
– Да тут я. Каждый день. Как померла моя Таисия Алексеевна, так я и тут. Дома не могу – пусто. Эх, – дядя Жора пригорюнился, – хорошая была женщина моя Таисия Алексеевна. Не ценил я ее. Когда бы еще пожили, может, и вступил бы в разум. Только она рано померла, пятидесяти еще не было. Инсульт, шустрик, и – амба. Один я остался. Дочка медучилище закончила и на север&#225; подалась, за мужем, а сынок… Контры у меня с сынком, хоть Таисия Алексеевна и учила их, что зазнаваться не след, а батю уважать надо, какой уж он ни есть. Хорошая была женщина. Редкая. Не овца какая-нибудь – и с мозгами, и хар&#225;ктерная. Как ты вот. – И дядя Жора мне улыбнулся.
– Беда какая, – сказала я. Мне было очень жалко дядю Жору. – Вы не переживайте. У меня вон тоже папа умер. Давно еще. Без папы, знаете, плохо. Но можно как-то.
– А мать-то замуж вышла?
– Да.
– Отчим не обижает?
– Нет, что вы. Он очень хороший человек. Но все равно не папа.
– Ну, ладно. Плохо, но можно, говоришь? Ладно. Будем стараться. И надо ж – всю жизнь свою думал, что одинак, что мне одному лучше, а как померла моя Таисия Алексеевна, так каждый день за ней скучаю. Ну, ладно… И чего это я растрынделся? Ты ж махонькая совсем, оно тебе надо, это все?
– Потому, что я никому не скажу.
– Чего?
– Мне иногда люди рассказывают всякое, потому что знают – я никогда никому ничего не скажу. Как в ямку, понимаете? – объяснила я. – Дядя Жора, вы меня извините, но мне бежать пора. Тренировка через полчаса. Я приду завтра в семь утра за собакой, хорошо?
– А приходи, как захочешь, я мало сплю.
– Вы ее тогда покормите с утра, но не досыта. Чем, кстати, кормите?
– Чем? Ну, обычно чем: каша, хлеб или со стола что останется…
– Нет, так нельзя. Надо ей нормальную собачью еду готовить.
– Ох, тебе палец в рот не клади, я вижу. Всю руку целиком отожрешь… Сперва, значит, не лупи собачку, потом хавку ей готовь… Может, мне ее еще на руках носить?
– На руках носить – это лишнее. А с кормежкой… Я вам рацион распишу, это недорого совсем, не беспокойтесь…
– Бабки – пыль, – презрительно сказал дядя Жора.
– Так и не хлопотно. И вам повеселее будет, все какое-то занятие. Отвлечетесь от грустных мыслей…
– Ой, иди уже, лиса. Завтра жду. Смотри не обмани.
– До завтра, дядь Жора. Всего хорошего.
Я быстро оделась и вышла во двор, где мне снова кинулась под ноги Щука. Дядя Жора наблюдал за нами, стоя на пороге.
– Ну, здравствуй, здравствуй. Давай знакомиться. – Я дала ей обнюхать руку, но собака прыгнула и облизала мне лицо.
Я присела на корточки и стала ее гладить. Щука извивалась, повизгивала от избытка чувств, потом повалилась в снег и стала там буйно барахтаться.
– Ох ты и дура… Ну и дура, – приговаривала я, похлопывая собаку по брюху, хватая за лапки. – Что ж мне делать-то с тобой, с такой дурой?

Глава 31

Мы с Ричардом шли к дяде Жоре, груженные как ослики: я тащила судок с кашей на мясном бульоне, а у пса на спине были две авоськи, связанные ушками, – с ячменной крупой, мослами и говяжьей обрезью.
Сомневалась я, что дядя Жора станет морочиться с собачьей едой, вот и запаслась.
Мы свернули с набережной в парк, я приглядела подходящее дерево, сняла с Ричарда авоськи, привязала поводок к толстой ветке, бросила псу под ноги шапку, велела охранять и дальше пошла одна.
Вчера после визита на лодочную станцию мой молчун Ричард обнюхал меня, нарычал, а потом стал жалобно скулить и облизывать мне руки.
– О! Че это он? – удивился Геша.
– Запах, – объяснила я. – Дядей Жорой пахнет, а значит – опасностью. Вот он и волнуется.
Поэтому я не взяла с собой Ричарда. Прихвачу Щуку и вернусь за ним – так решила.
Дядя Жора, видно, поджидал меня и, как только залаяла собака, вышел во двор.
– Вот, возьмите, – протянула я ему сумки, – это для собаки…
– А тяжеленные! Как только дотащила?
– Ничего, я сильная. Вы ее покормите, каша тут в кастрюльке, и мы пойдем, – сказала я, жадно заглатывая острый, как ледяные осколки, воздух.
– Что ж, и погреться не зайдешь?
Я поняла, что дяде Жоре одиноко и просто хочется поболтать.
– Я после тренировки зайду, ладно? Перед школой. Я же вам обещала рацион расписать, вот и расскажу, что к чему…
– Точно, – явно обрадовался дядя Жора, – а то ж я ни черта в этом не понимаю… Так ты зайди, растолкуй…
Он зашел в каптерку, недолго там повозился и вынес собаке миску с кашей. Щука, поскуливая, стала прыгать вокруг него бешеным кенгуру.
– Уйди ты, – замахнулся на нее дядя Жора, собака испуганно шлепнулась на брюхо и заюлила.
– Не надо с ней так, – сказала я.
– Так лезет же, мешается!
– Ничего, потерпите немножко, научится. А пугать не надо. Вы же не хотите, чтобы она людей боялась, вам надо наоборот, чтоб ее боялись, так?
– Ну, ладно, уболтала, – проворчал дядя Жора и поставил миску у порога.
Собака, забыв обо всем, набросилась на еду.
– Поводок у нее есть?
– Откуда? Вроде незачем было…
– Ничего, я взяла запасной. Через два часа вернемся.

Щука тащила меня за собой, поднимая фейерверки блестящих снежных брызг.
Завидев нас, Ричард встал, отряхиваясь от снега, и потянул носом. Учуяв ненавистный запах лодочной станции, зарычал и прижал уши.
Щука, припав на передние лапы, заскулила, а потом пустила в ход безотказное средство – повалилась навзничь, открыв уязвимое брюхо.
– Фу, Ричард! Она маленькая, нельзя обижать!
Пес неохотно отступил. Команда «маленький, нельзя!» была прекрасно отработана на мамином коте.
Шапка превратилась в снежно-ледяной комок, и я запихала ее в карман. Натянув поглубже капюшон, я подхватила собак, и мы пошли к площадке.
Несмотря на раннее утро, там уже резвились несколько псов, а хозяева с сизыми от холода губами танцевали традиционный зимний танец – три притопа, два прихлопа.
Я отпустила овчарок с поводков.
Ричард, степенно поздоровавшись со знакомыми псами и настороженно обнюхав незнакомцев, потерял к компании интерес и, оскальзываясь, полез на свою любимую лестницу, а Щука, ошалев от свободы и новых впечатлений, с лаем носилась вокруг пары молодых фокстерьеров.
Пятнистые твари переглянулись, разом кинулись на легкомысленную псину и погнали ее кр&#253;гом по площадке. Щука улепетывала, видимо находя игру в догонялки крайне увлекательной.
Я не стала ее останавливать. Щука была общительной и легко шла на подзыв, да и глупо было бы начинать заниматься, пока она не набегается.
– Что, взяла еще одну собаку? – спросила хозяйка фокстерьеров, по самые глаза укутанная в пушистый белый шарф.
– Нет, это не моя. Дали на воспитание.
– А… Тарасик говорил, что ты у нас великий дрессировщик. – Голос из-под шарфа звучал невыразительно и глухо, поэтому было трудно понять, смеется надо мной тетенька или искренне поверила синеглазому сплетнику.
– Тарасик несколько преувеличивает. Извините. – Я отошла поискать подходящих палок для апортировки.
Набрав палочек и сложив их в кучу, словно для костра, я свистнула, подзывая Ричарда. На зов прибежал не только мой красавец, но и Щука со своими ухажерами.
Я бросала собакам палку, и они гурьбой мчались за ней. Щука очень быстро поняла, что к чему, с радостным повизгиванием (она была очень разговорчивой) совала мне в руки обслюнявленную сосновую ветку и высоко подпрыгивала, как мышкующий волчишко, нетерпеливо ожидая следующего броска. Она была счастлива.
Хозяйка фокстерьеров, однако, вовсе не выглядела счастливой. Она никак не могла отозвать своих псов, так что мне пришлось поделиться с ней палочками, а Ричарда и Щуку отвести в сторону, чтобы разбить компанию.
Я попробовала пустить Щуку на лестницу, но она не шла, опасливо смотрела вверх и жалобно скулила.
Ричард, уставший ждать своей очереди, оттеснил нас плечом и ломанулся наверх.
Я остановила его командой на верхней площадке и сказала:
– Ричард, позови.
Пес послушно залаял, и только тогда Щука, попискивая, почти на брюхе поползла за ним.
Благополучно спустившись и осознав все величие своего подвига, Щука приняла от меня заслуженные похвалы и лакомства и уже смелее, но все еще причитая на каждом шагу, снова полезла на лестницу вслед за Ричардом.
Я решила, что это неплохая мысль – пускать моего отличника паровозом, и таким же образом мы штурмовали барьеры и бум. Правда, у каждого барьера, перед тем как прыгнуть, Щука садилась и облаивала препятствие звенящим от обиды голосом, а с бума так и нарезалась разочек, но все это были пустяки.
В тот день я не ставила перед собакой никаких конкретных задач, мне просто надо было понаблюдать за ней, я это и делала.
Выводы оказались неутешительными.
То, что собака не подходила мне ни по характеру, ни по темпераменту, в общем, не имело значения – так даже интереснее. Но теперь я могла сказать с полной уверенностью, что она не подходит и для караульной службы. Как говорил мой дедушка, «это явное не то».
Собаку придется ломать – а уж этого мне никак не хотелось делать.
Но я решила не огорчаться раньше времени – все равно сперва надо обучить ее самым простым вещам по послушанию, а там посмотрим. Я решила радоваться каждому успешному этапу. Дядя Жора пообещал не бить Щуку и отдал ее в обучение – хорошо. Щука молниеносно освоила апортировку – и это хорошо. Щука сообразительная и легко идущая на контакт собака – да просто замечательно. «А остальное мы решим, не ссы, – сказала я себе, совсем как Геша, – два месяца он нам дал. Два месяца – это нормально, придумаю что-нибудь».
Высвистав овчарок, я пошла назад, к лодочной станции. Наши два часа были на исходе (я чувствовала течение времени не хуже собаки, видимо, потому, что вечно была на грани опоздания).
Около каких-то кустов я вытащила из кармана оттаявшую шапку и бросила Ричарду охранять, но с третьего раза пес таки понял, куда я собираюсь идти – без него, без охраны, в такое страшное место! – и стал виться вокруг меня.
– Тихо, Ричард, не бойся, он меня не съест. Ну, охраняй! – Я снова указала ему на шапку.
Ричард сел, но стоило нам со Щукой отойти, как пес вскочил и стоял, грустно опустив хвост и тревожно глядя мне вслед.
Я сдала Щуку хозяину и вручила ему толстую, обгрызенную собаками палку.
– Это чего? Бить?
– Далось вам это битье! Вот смотрите. Щука! Апорт! – Я бросила палку, и собака подхватилась за ней. – Ай умница. – Я скормила сухарик притащившей палку Щуке, а дяде Жоре сказала: – Будете так делать хоть несколько раз до вечера, хорошо?
– Чего это? Аборт еще какой-то выдумала… Я нанимался, что ли, эту псину развлекать?
– Не развлекать. Работать. Надо, чтобы она привыкла команды выполнять. Ваши команды, а не только мои, понятно? Поэтому кормить вы ее будете из своих рук. И палочку ей бросать – она это любит, так что будет приносить стопудово. То есть подчиняться команде. Я доступно объясняю?
– А… Ну, я понял. Не баловство это, а для дела… Чтоб слушалась, как ты говорила, так? Понял я, не дурак… Тогда ладно…

Поздним вечером, переделав все уроки, я все еще сидела за письменным столом, прикрывшись учебником по геометрии (чтобы мама не приставала), и писала сразу в двух тетрадках.
В одной я составляла расписание для себя на ближайшую неделю – ведь с появлением Щуки и так скудное время суток, отпущенное земному человеку, сократилось до размеров пресловутого гулькина хрена, и мне надо было все подрассчитать так, чтобы не пострадали ни мои занятия, ни Ричард, ни Зоська. А в другой я пыталась расписать схему дрессировочных работ для Щуки. В силу особенностей ее характера обычные ходы по подготовке к сдаче ОКД и ЗКС ей не подходили. Не говоря уж об охране предмета (о чем мне и думать не хотелось – Щука была из тех собак, которые насмерть зацелуют и хвостом забьют), трудности, безусловно, будут и с такими командами, как «место», «лежать» – очень уж она нетерпеливая и резвая.
Вот я и думала, с чего мне начинать, чтобы не отпугнуть Щуку, чтобы она полюбила учиться, ведь я никогда раньше не тренировала собак для других.
«Надо бы с Федором Сергеевичем посоветоваться, – думала я, разглядывая исчерканный лист со стрелочками и взятыми в кружки словами. – Лучше бы с Катей, конечно, но до Кати я только в конце недели доеду, а Федор Сергеевич завтра на нашей площадке будет…»

Глава 32

Утром я снова привязала Ричарда к ветке. На этот раз мне хватило ума взять из дома какую-то тряпочку (в качестве охраняемого предмета), ее я и бросила у ног пса (я давала команду «охраняй!», а не «место!», опасаясь того, что мой миролюбивый зверь позволит любому подойти к себе и начнет сопротивляться, только если его куда-то потащат. А так и подойти не даст, команда – это святое).
Ричард обреченно улегся, свернувшись печальным кренделем. Ему совсем не нравились эти мои новые утренние прогулки.
– Я скоро, не грусти. – И я побежала к лодочной станции.
Там я застала неожиданное – дядя Жора в одной тельняшке, без тулупа, швырял Щуке какой-то предмет и басом орал:
– Аборт! Аборт! О, шустрик, – увидел он меня, – зырь, приносит! Рукавицу приносит! А если потеряю, найдет? Найдет? Рукавицу?
– Найдет. Только там команда другая – «ищи». Я научу. – Я невольно рассмеялась, видя, как хорошо самодрессируется дядя Жора. Признаться, я побаивалась, что в мое отсутствие он не сдержится и надает Щуке оплеух, а оно вона как.
Запыхавшийся дядя Жора подошел ко мне и крепко пожал руку.
– Кормили вы ее?
– Не. Тебя ждал. Щас покормлю, я ей каши наварил, с мослами, как ты сказала.
– Вы мослов только сейчас не давайте. Потом, как вернется. А сейчас обрези накидайте в кашу.
– Прямо сыряком?
Я кивнула.
– А вот ты мне скажи, к чему слово это дурное – «аборт»? Это «принеси», что ли? Как «в подоле принесла» или как, не пойму я чего-то… Аж неудобно такое кричать…
– Не аборт, а апорт, это от французского apporte – «принеси». А «аборт» – от латинского abortus, что переводится как «выкидыш». Созвучно просто.
– И где ты этого всего набралась? Детям такое вроде знать не полагается?
– А, у меня все родители – врачи, не обращайте внимания. Кроме того, «аборт» – это не ругательство, а медицинский термин.
– Умная как утка. – Дядя Жора с сомнением покачал головой, словно не мог для себя решить, хорошо это или плохо.

На площадке я застала одного Тараса, он тоже давал «частные уроки» чужим собакам, подрабатывал.
– Дядь Федя? К девяти обещался, – сказал Тарас, вздернув рукав, чтобы посмотреть на часы.
И, словно по волшебству, как только минутная стрелка подползла к отметке «12», из-за сосенки на краю площадки показался Федор Сергеевич, как будто прятался там до урочного времени.
Он был не один, вместе с ним шли еще мужчина в широкой охотничьей дохе и средних размеров собака, по окрасу – пингвин пингвином. Черная спинка и голова, белая морда, грудь и лапы, смешные круглые белые брови.
Я протерла кулаками глаза. Нет, окрас собаки, хоть и смешной, меня не особенно впечатлил. Но собака хромала – передняя лапа нелепо выгибалась в сторону, словно там было еще одно колено, да и задняя с той же стороны, видимо, не была здоровой, поэтому при ходьбе пес тяжело заваливался набок.
И человек в дохе тоже хромал. Одна нога у него совсем не гнулась, и он резко выбрасывал ее вперед вместе с тростью.
«Это еще что за парад хромых?» – подумала я, не веря собственным глазам, а Тарас вдруг кинул шапку оземь, раскинул руки, закричал:
– Летеха! Летеха!!! Борян!!! Сколько лет, сколько зим!!! – и побежал навстречу идущим.
В последний момент я словила Щуку за хвост (она готова была бежать за кем угодно – лишь бы бежать) и усадила рядом с Ричардом.
Тарас обнимался с новым хромым, потом они обнимались все втроем, и только пингвинособака терпеливо стояла рядом, не выражая никаких эмоций.
Наобнимавшись, они о чем-то заговорили, похлопывая друг друга по плечам, Тарас обернулся и указал на меня, а Федор Сергеевич махнул мне рукой, делая знак подойти.
– Летеха наш приехал! Знакомься, Славка, это Борян наш! Воевали вместе! – Тарас заходился от радости как щенок.
– Воевали? – удивилась я. – Как это?
Они же совсем молодые еще… Я вежливо кивнула летехе, который мне совсем не понравился. Он был похож на байбака или другого крупного грызуна – плоский лоб, быстрые глаза-маслины, круглые щеки и выдающиеся вперед верхние зубы под тонкой полоской темных усов.
– Так Афган! В Афгане воевали, – сказал Тарас и запел гундосо, по-блатному: – «Ветер задул, пыль подняв на бегу… эт-та вам не Кабул, не восток и не юг… За-десь в Кундузе жара… хоть и север страны… и порой до утра слышен голос войны…» Борян, братушка! – Он снова полез к летехе обниматься.
А я стояла чуть в стороне, придерживая собак за ошейники, и думала: как же я раньше не догадалась? Конечно, Афган! И шрам Федора Сергеевича, и его хромота – это, наверное, он был ранен там. Ранен – у меня это в голове не укладывалось. Ранен. На войне.
Мы все, конечно, знали о войне в Афганистане, но она была словно бы не взаправдашней. Настоящая война – это Великая Отечественная, она, та давняя война, казалась нам, детям, ближе и понятнее, чем афганская.
То есть наши мальчики через одного собирались служить в Афгане, ведь война там шла уже лет шесть к тому времени; по нашему, детскому, разумению – всегда, и двенадцатилетние пацаны были уверены, что и на их век хватит. Пойти служить в Афган и пойти служить в армию – это было почти одно и то же. Романтика. Приключение. Пацанская доблесть. Мальчишки распевали городские романсы о цинковых гробах и черных тюльпанах, не задумываясь всерьез над смыслом. А тех, кто прошел эту войну, было тогда не видно, не слышно – афганское движение началось позже.
Поэтому я никак не могла соотнести этих по-настоящему искалеченных людей с той ненастоящей войной.
– Так вы – ветераны? Как мой дедушка? – спросила я.
– Ветераны… Вытераны мы… На нас тут плюют и нами же плевки с пола вытирают, – расхохотался Борян.
– Боря! Что ты! Маленькой девочке… – строго оборвал его Федор Сергеевич, но Боря все хохотал, визгливо, истерично. Я не могла отвести от него глаз.
Позже болтушка Тарас все мне рассказал.
Про то, что Федор Сергеевич был кадровым военным и, когда его перевели в наш город, они с Тарасом несколько лет жили в одном доме.
– Он меня с вот такого знает, – говорил Тарас и показывал рукой полсебя от пола. – Все меня воспитывал, да так, по-хорошему… Я еще тем уркаганом был…
В общем, Тарас сел по малолетке. Вышел, призвался в армию, попал в Афган и там – судьба закладывает иногда такие виражи – встретил Федора Сергеевича.
Федор Сергеевич был командиром экипажа вертолета. На этом самом вертолете как-то перебрасывали десантуру. И Тарас был среди прочих.
– Ох я обрадовался! Все же родной человек, зема! Там это дорогого стоит – земляка встретить. Все как прибывают, первым делом своих ищут…
И вот два вертолета с десантурой («вертушки», как Тарас говорил) были обстреляны, и второй вертолет, ведомый, не Федора Сергеевича, был сбит ракетой.
Федор Сергеевич попытался его прикрыть, заложил вираж, борттехник поливал огнем противника из люка в грузостворке, но тот, второй, вертолет все же упал, и все погибли, кроме Бори, штурмана, которого при ударе вышвырнуло через какой-то блистер (знать бы еще, что это).
Вертолет Федора Сергеевича тоже загорелся, но десантники и пилоты успели покинуть «вертушку» на парашютах, до того как взорвались баки с горючим (а они всегда возили с собой запасные баки – по словам Тараса, хуже не было, чем сесть неизвестно где из-за нехватки топлива), и до прилета поисковых вертолетов вели бой с противником.
Для Тараса это был первый бой.
– Знаешь, до этого в голове была вся эта фиговина про интернациональный долг… Даже перестрелка – не страшно… Ну не страшно… А когда убили там пацана одного из наших – все, я как озверел… Сразу стала моя война… Мы все там кричали: «За Москву! За Родину! За наших!» Хотя… где та Москва была?.. И ей до нас по фигу было… Да и сейчас по фигу…
Федор Сергеевич был ранен в том бою, а Борю, страшно контуженного и с перебитой в шестнадцати местах ногой («Так об камни кинуло», – объяснял Тарас), он вытащил на себе.
Борю с Федором Сергеевичем отправили в госпиталь, потом – домой, а Тарас остался, прошел всю положенную службу без царапинки, как заговоренный.
– Страшно тебе там было? – спрашивала я.
– Нет. Не знаю. Как во сне все было… Будто мы всегда так жили, вроде как ничего особенного. А дом, мамка – все это далеко и неправда. Потом вернулся – та же фигня. Вроде всегда так жил, а Афган приснился… Мамка говорит, я толстокожий. Пацаны вон после Афгана дуреют, а мне – хоть бы хны… Как и не было ничего. На работу только не брали. Я сглупу не скрывал, так мне каждый раз: «Да иди ты на хер! Вы, афганцы, все долбанутые наркоманы, с вами один геморрой…» Борька и озлился потому. Он же воевал! У него орден Красной Звезды! А его, как собаку шелудивую, отовсюду посылают… Так Борьке в сто раз хуже, чем мне, было… Он инвалидом вернулся – нога не гнется, головные боли страшенные… Он орал от них как резаный, все вокруг крушил… Мамка его по всем врачам перетаскала, а те только: «Афганец? Давайте на дуру закроем». Но мамка не дала. Она, знаешь, Борькина мать, – во какая, – и Тарас демонстрировал мне сжатый кулак, – училка математики. Одна его растила. Как во врачах разуверилась – пошла по всем бабкам-знахаркам. Тоже – ноль. Никакого облегчения. Пока не надыбала какого-то бурята, проездом он тут был. Бурят над летехой нашим пошептал, травок позаваривал, и – фигак, получшало Боряну. Говорил, первую неделю привыкнуть никак не мог, что голова не болит, ходил как пьяный, за стенки держался. А потом прикинул палец к носу и поехал за тем бурятом на Байкал. Долечиваться. И вообще. Ну не знаю я – поехал и поехал… Шатался он там года полтора, по Бурятии, по Алтаю, то ли учился, то ли лечился у местных знахарей. Нравилось ему там, остаться собирался, но тут мамка его заболела, и Борян вернулся. Мамка его совсем слегла, он за ней сам ходил, а зарабатывал какой-то фиговиной, вроде костоправ был, массажи делал, все такое… Про себя говорил – шаман-недоучка. Но люди шли, ничего… Он даже поднялся на бабки не кисло.
Вот что мне рассказал Тарас – потом. А в тот первый день я смотрела на болезненно хохочущего Борю, мне было и жалко его, но и противно почему-то. Мне захотелось чем-то его отвлечь, и я спросила:
– А собака с вами тоже воевала?
– С чего вдруг? – вытаращил глаза Федор Сергеевич.
– Дак вот же. – Я кивнула на кривую лапу пса.
– Не-е-е, это лаечка, сувенир с Иркутска. – Боря аж заикал от смеха. – Джек. В честь Джека Лондона назвал.
– Так ты же, Боря, не большим любителем собак был раньше? – сказал Федор Сергеевич.
– А-а-а… Тут особая статья. Сошлись мы на зимовке как-то, почти что к Иркутску уже поближе… Человек аж пять или шесть охотников, все с собаками… И там я братушку встретил, пацан один алтайский, тоже Афган прошел… Ну сели, выпили там, за встречу, за братьев наших павших… Кто ж знал, что у него чуть не с детства белка…
– Белка? – переспросила я.
– Белка, не свинка же. Белая горячка… Крышак ему снесло под утро… Выломился на двор, босой, с двустволкой, патронташами обвешанный, и всех собак положил к чертям их собачьим… А мы все бухие еще, кто спал, кто че, в общем, я как услышал пальбу, подорвался, не пойму – где я, что я? Мужики тоже повскакивали… Но за этим отморозком никто не полез, хоть не робкого десятка люди были… Серьезные там людишки… В общем, пока весь боезапас не расстрелял, мы, как целочки, из ок&#243;н выглядывали… На этого, – Боря кивнул на Джека, – последний жакан истратил, бедро разворотил… Как понял, что все, – стал прикладом добивать, но этот тоже не вчера родился, верткий… Лапы он ему переломал, понятно дело. Но тут уж мы повыскакивали, скрутили долбоеба, засунули в сугроб охолонуть… А кругом – мрак… Кровища на снегу, мозги разбрызганы… Лаечки – да какие лаечки! – лежат… Один этот ползет, то взвоет, то заскулит… След за ним кровавый, как красное полотенце… Подошел я к нему – добить, чтоб не мучился, а он так голову повернул и смотрит на меня… Глаза белые, льдистые… Смотрит так – за что, мол? – и ползет… Меня как ударило… Ползет… Как я тогда полз… А кругом – трупы товарищей его, один он остался… За что? За что полегли? – Боря заговорил тише, нараспев, словно читал былину, полуприкрыв глаза нижними веками, как больная птица. – Не смог я, взял его на руки, а он тяжелый еще, а я – хромой, еле несу, но несу… Ко мне мужики подбегают, брось, говорят, ты че, Борян, не жилец он… Тут меня заколотило. Уйдите, кричу, уйдите, суки, всех за братана моего порву! Так мне тогда приглючилось, что Джек – братан мой. Мне потом Миха Егоров, знахарь один тамошний, сказал, что, может, так оно и есть, может, это мой зверь… Ну не знаю… Лаечки – они не солдаты… Охотники они, ездовые, но на человека не кидаются, по породе им не положено… Ну че? Вы&#769;ходил я его. Не зря Миха Егоров меня учил… Потом мамке звоню – я каждую неделю звонил, если было откуда, договор у нас с ней такой был, – звоню, значит, а трубку не берет никто… Звоню Натахе, соседке, а она говорит – мамка твоя в больнице… Ну я домой… Братки мне помогли там, деньги на самолет собрали – я ж говорю, люди там хорошие, – чтобы, значит, быстро… Ну и Джека привез… Поначалу, конечно, ему тут совсем погано было, все в дверь скребся, чтобы выпустили на снег спать… А теперь и ничего… Тоскует, понятно… А че делать? Куда его было? Никому мы не нужны, ни на что не годимся, калеки… Ну, ничего. Прорвемся. Прорвемся, Джека. Мамка встанет, увезем ее на Байкал. Хорошо там, просторно. И люди хорошие. Ничего, Джека.
– А хороший кобелек, – сказал Тарас, глядя на Джека. Надо же было что-то сказать.
– Кобелек! Этот Джек – везун, каких мало, вот что я вам скажу. Там они, лаечки, через одного кастраты. Кастрируют их, чтоб не бузили, значит, не отвлекались от дела. А этот при бубенцах своих остался. Производитель, блин…
Мужчины посмотрели на пса с уважением, словно только сейчас у них появился для этого повод, словно история про спасение собачьей жизни ничего не стоила по сравнению с историей спасения собачьих яиц.
До меня же неожиданно дополз страх. К яйцам Джека это не имело отношения. Это был такой совсем детский страх, который выползает из темного, страшного шкафа или из-под кровати, от которого нет спасения. Нельзя спастись, если не знаешь, чего боишься.
Я не знала, что такое война. Я не видела ее даже во сне.
Теперь же у меня перед глазами стояла картина – белый снег, по которому ползет Боря, оставляя кровавый след. Боря с перебитыми ногами.
Я мотнула головой, как лошадь, отгоняя морок. Ричард привстал и залаял на Борю. Федор Сергеевич что-то у меня спросил.
– Ничего, – сказала я, – не буду вам мешать. Я завтра к вам подойду, хорошо?
Я взяла собак на поводки и пошла к дяде Жоре. Хотела опять бросить Ричарда у дерева, но он хрипло, возмущенно залаял.
– Хорошо, пойдем, – сдалась я, и он спокойно дошел до самой лодочной станции – своего кошмара, и только когда я открыла калитку, прижал уши и понурил голову – решил, наверное, что я привела его назад и теперь здесь оставлю.
Я не стала входить, просто запустила Щуку во двор, помахала дяде Жоре рукой, крикнула, что опаздываю, и мы с Ричардом побежали на конюшню.
Впервые пес бежал не рядом, а впереди, натягивая поводок.
Тренировки я не помню.
Ночью я несколько раз просыпалась. Не то чтобы мне снились настоящие кошмары, нет. В моем сне ничего не было – как в пустом, темном, страшном доме.
В конце концов Ричард повернулся ко мне, завалив меня всеми своими лапами, положил подбородок мне на макушку, и я уснула до утра.

Утром же я не торопилась уходить, неспешно пила чай, поджидая, пока проснется дед.
Когда он вышел на кухню, мытый, бритый и сомнительно благоухающий «Шипром», я, выждав для приличия некоторое время, спросила:
– Деда, а скажи, вот те люди, которые на войне в Афганистане, они ведь тоже герои? Как ты?
– Точно так, – сказал дед, неторопливо намазывая на хлеб сыр «Дружба». – Они выполняют свой интернациональный долг.
– А почему же тогда, деда, их никто не чествует, как вас, и все обижают?
– Как так – обижают?
– Ну, обижают… Не хотят помогать… Говорят, что они всем надоели… Что их туда никто не посылал… Но их же Родина посл&#225;ла, да? Посл&#225;ла?
– О да, уж Родина их посл&#225;ла так посл&#225;ла… – сонно сказал дядя Степан, входя в кухню. – Доброе утро… У вас тут что, политинформация?
Дед нахмурился:
– Понимаешь, лисенятко, война такая штука… Кто не воевал, понять не может. Когда мы вернулись с победой, война была на нашей земле, прямо под ногами, весь народ эту дорогу прошел… Потому все и радовались как один. Знали. Но потом, чуть погодя, тоже всякое бывало… И тыловые крысы на фронтовиков заедались… Только тогда фронтовиков было больше. Вся страна была фронтовик. А эти парнишечки, что сейчас помогают братскому афганистанскому народу, они возвращаются – а тут сплошь тыловые крысы, кто пороху не нюхал. Не понимают они фронтовика и понимать не хотят… Вот и выходят неувязки. Ты только не думай, что люди все злодеи. Люди слабость проявляют. Никому не хочется думать о войне… Гонят люди эти мысли, отмахиваются от них. Вот и от «афганцев», бывает, отмахиваются… Недоработки на местах. Понятно тебе?
– Да. Спасибо, дедушка. Никому не хочется думать о войне, это я понимаю…

Борю я видела еще несколько раз, он заходил на площадку повидать Федора Сергеевича. Борина мама никак не поправлялась, и он не мог уехать в эту свою Бурятию.
Но я к нему больше не подходила, мы с Ричардом его невзлюбили.
Хорошего повода у нас не было – Боря был неплохим человеком, вон, Джека спас, да еще герой войны, но он внушал нам – и мне, и собаке – неясное беспокойство.
Было в нем что-то скользкое, неприятное – и в смене настроений, и в этом вымученном, ненатуральном смехе, и даже в том, как он ухаживал за женщинами. Боря мнил себя бабником, напористо приставал ко всем мало-мальски годным дамам на площадке, натужно шутил, но при этом словно заранее был готов к отказу и загодя же обижался.
Я понимала, что для обиды у него есть причины. Однако мы к нему не подходили больше.

Глава 33

Я потихоньку обучала Щуку. В сравнении с Ричардом, который все делал сразу, словно по волшебству, она, конечно, была тормозом – с ней приходилось работать в нормальном, обычном ритме.
Но меня ждал сюрприз.
Зная Щукину любовь к апортировке, я часто чередовала «противные» команды («место», например) с игрой с апортировочным предметом, все время усложняя ее.
Я давала Щуке понюхать мячик, потом укладывала ее, прятала вещь и давала команду «ищи» – таким образом собака полюбила команду «лежать» (как же, потом – поиск и бросалочки). Щука всегда безошибочно находила предмет, и это меня заинтересовало. Обычно обучение поиску – длительный и сложный процесс. «Прячут» демонстративно да потом еще ведут собаку. Но Щука обходилась без подсказок.
Тогда я привлекла к нашим играм Тараса.
Щуке давали понюхать какую-нибудь его вещь, потом Тарас прятался, и я командовала овчарке: «Ищи». Она становилась на след и шла, даже не делая попытки осмотреться поверху.
Это было удивительно, учитывая и то, что мы развлекались подобным образом прямо на площадке, где было натоптано, шумно, где все, по идее, должно было отвлекать и сбивать собаку. Должно было, но не отвлекало.
Я задумалась. Опыта обучению следовой работе у меня почти не было – я, конечно, помнила, как папа натаскивал своих легашей и гончих, но это было совсем другое дело, а с Ричардом мы занимались мало. Я решила показать эти фокусы Федору Сергеевичу.
– Ты знаешь, да. Явные способности у собачки. Надо продолжать. Просто удивительно! – сказал Федор Сергеевич.
– Удивительно другое. Где он их берет, вот скажите мне? Где дядя Жора берет таких собак? Или это у всех овчарок? – спросила я.
– Где, где… Там же и берет. В питомнике. Наверняка кто-то щенками налево приторговывает. Вот и результат. Гены, блин… Хорошие гены… и плохие чебурашки… – объяснил Тарас.
– Тарас, не городи ерунды! – сказал Федор Сергеевич.
– Да ладно вам, дядь Федь. Это везде. Это я один работаю там, где украсть нечего. – И Тарас заржал.
– Так он подрощенных собак покупает, не щенков, – заметила я.
– Ну, кто-то берет щенков с питомника, подращивает и продает. Так даже лучше.
– Что ж, Славочка, ближе к весне буду учить тебя основам следовой работы, – решил Федор Сергеевич.
– Ближе к весне мне надо из Щуки караульную собаку сделать… Эх, до чего жалко портить…
– Жалко, – задумчиво согласился Федор Сергеевич, – способная собачка, чуткая… Для караульной побрутальнее бы пса… Ну, ладно. Ты пока позанимайся с ней… выборкой, поиском предмета… А там посмотрим.
И мы со Щукой подло свернули с курса, обозначенного нам доверчивым дядей Жорой.
Выборки как учебного процесса собака даже не заметила – сразу определяла нужный предмет. Хватать за морду, чтобы научить команде «нюхай», не пришлось – нравилось ей нюхать.
Она переменилась – сделалась строже, спокойнее, почти перестала болтать лишнего, хотя живости нрава не утратила. Легкая, прекраснодушная, она напоминала мне музыку Моцарта.
– Это же Моцарт, гений… чистой красоты, Федор Сергеевич… Пропадет собака… Жа-алко…
На совет вызвали Катю.
– Берем, – сразу сказала она, – я ее доведу… Ты как, не против?
– Я-то не против… Только я не знаю, согласится ли хозяин ее продать. Еще и обидится, – сказала я.
– Почему? Мы выкупим. Если надо, я из своих доплачу.
– Не в этом дело. Просто так глупо выходит – сперва одну собаку увели, теперь вторую хотят… «Ой, вы знаете, ваши собачки слишком хороши для вас, мы их возьмем с удовольствием, а вы себе чего поплоше подыщите…» Боюсь, все же обидится… И собака ему к весне нужна, а где взять? Времени-то мало, чтобы обучить новую…
Все задумались и стали прохаживаться вдоль стеночки инструкторского домика – мы там прятались от ветра.
– Послушай, Катенька, а если предложить ему обмен… Если предложить ему Гектора? Мне кажется, Гектору вполне по плечу такая задача, – сказал Федор Сергеевич.
– Так ты же сам хотел Гека взять…
– Хотел… И возьму… Ссудим его на время этому… дяде Жоре, пока не подберем подходящего пса… А? Как тебе эта идея?
– Что за Гек? – влезла я с вопросом, и Федор Сергеевич мне рассказал, что в питомник возвращаются доживать собаки-пенсионеры. Им полагаются миска и угол по выслуге лет, но это формально. Чаще всего собак разбирают по домам сами сотрудники.
– Вот у Катерины теперь свой дом…
– От деда достался, – вставила Катя.
– …так она забрала двух кавказцев и немчика. А Гека никто брать не хочет. Так сложилось, что у пса было несколько проводников, и у него ни к кому привязанности нет. В работе – не помеха, а домой не каждый себе такую собаку взять захочет. Вот я и хотел… А то я все без собаки да без собаки… А Гектор – крепкий пес, всего девять лет. Вообще, в восемь списывают, но бывает, работают собаки и дальше. У Гека просто ранение было, уставать стал быстрее. Зато двор охранять – лучше не придумаешь, он пес спокойный, но дело знает…
– Федор Сергеевич, а он дядю Жору не сожрет?
– Не сожрет. Переключим.
– Урри, где кнопка? Где кнопка, Урри? – мерзким голосом загундел Тарас.
– А дядя Жора твой Гека обижать не будет? – сварливо спросила Катя.
– Не должен, – подумав, сказала я. – Присмотрю я за ним… Вопрос – согласится ли он на это дело…

Дядя Жора хохотал как филин, когда я стала рассказывать про милицейский питомник, про то, как возила туда Ричарда.
– А кобелек-то ссучился, – заходился он от смеха, – ссучился кобелек…
Узнав, что Щуку предлагают обменять на обученного пса, дядя Жора еще пуще развеселился. Шея и лицо от смеха стали багровыми, и я начала опасаться, как бы его кондратий не хватил.
– Вы посмотрите на собаку. Если не понравится – можете отказаться. Вам же предлагают, а не навязывают…
– Отказаться? Да ни в жисть! Это будет номер – мусорская собачка у меня под началом ходит! Когда брать?
– Не знаю пока. Можно позвонить?
– Звони…
И я позвонила Федору Сергеевичу, а он обещал позвонить Кате и снова перезвонить мне, то есть дяде Жоре.
Пока ждали звонка, я рассказала о ранении Гека. Дядя Жора перестал ржать – а я уж и не надеялась.
– Чего ж… Бывает… Служба у них такая, – сказал он даже с некоторым сочувствием.
Тут позвонил Федор Сергеевич и предложил встретиться завтра, в десять. Дядя Жора ничего не имел против.

Назавтра состоялся обмен пленными.
Катя привезла здоровущего, мохнатого восточноевропейского кобеля, а я привела Щуку и дядю Жору.
– Ну! Машина! – оценил дядя Жора Гектора.
Все перезнакомились, Федор Сергеевич взял Щуку и отвел в сторонку.
– Не сочтите за фамильярность, Георгий Андреевич… Разрешите называть вас Жорой?
– Какие вопросы, Катерина? Называйте! – Дядя Жора молодцевато поправил усы.
– Это чтобы собаке дать команду, – строго пояснила Катя, – всегда так делают. Чем короче – тем лучше. Гектор, иди к Жоре! С Жорой будешь работать! – И она ткнула в дядю Жору пальцем.
Гектор с полнейшим равнодушием подошел к дяде Жоре и сел у левой ноги.
– Вот и все, – вздохнула Катя. – Берегите его. Пес хороший.
– Так чего теперь? Мне его погладить? Или чего? – растерялся дядя Жора.
– Не стоит. Нет, вы не подумайте, он вас не укусит, ничего такого. Не любит просто.
– Так это нам подходит! Нам сиси-миси ни к чему!
На том и распрощались.
Я пошла провожать Катю со Щукой на электричку, чтобы собаке было спокойнее, а Федор Сергеевич пошел с дядей Жорой – давать последние инструкции по эксплуатации Гектора в условиях домашнего хозяйства.

Теперь дядя Жора время от времени появлялся на площадке, чтобы Гектор мог «повалять дурака» (подразумевались занятия с фигурантом).
Сперва он, правда, тихо попытался спихнуть это дело на меня, но я сказала:
– Смеетесь? Гек меня и близко не подпустит.
– Как так? Тебя ж все собаки слушаются…
– Не все. Гектор – специально обученный боец, а не обычный озлобленный пес. Можете, конечно, сделать как Катя – дать ему команду со мной ходить, но лучше не надо. У такой собаки должен быть один хозяин.
– Так а эти все… Я там видел – бегают с собаками, муштруют… Через барьеры там, хуе-мое… А я ж тебе не молодой…
– Так и он – не молодой, вредно ему скакать, я же вам говорила. Приводите пару раз в неделю с фигурантом побороться, чтоб не закисал, и хватит с него.
И дядя Жора согласился. Ему, по правде говоря, нравился Гектор и льстило то, что собака подчиняется только ему – хотя никаких признаков привязанности пес не проявлял, одно послушание.
На площадку ходить дяде Жоре тоже понравилось, а я поначалу сомневалась.
Площадка – такое место, где общаются не только собаки, но и хозяева. Не надо никаких специальных подходов для знакомства – достаточно того, что у тебя есть собака.
Люди легко заводят разговоры, советуют друг другу всякую чушь по дрессировке и кормлению, просто сплетничают. Дядя Жора казался мне строгим и нелюдимым, но выяснилось, что он любит «потереть» не меньше Тарасика.
Ричард, по понятным причинам, не был рад такому положению дел. Каждый раз, завидев своего врага, пес с напряженным вниманием следил за каждым его движением. Я же с напряженным вниманием следила за каждым движением пса – кровавой бойни мне не надо было ни разу.
Дядя Жора держал себя с Ричардом правильно – задобрить не пытался, но и не дразнил, только иногда, проходя мимо, с ленцой бросал:
– Че, жиганец, все стойку держишь? Ну-ну…
– Сидеть, Ричард, – тихо говорила я. Пес садился, но по спине его шла волна – словно он мысленно прыгал.

А еще дядя Жора частенько болтал с Тарасиком – и о Гекторе, и так, – что обеспокоило Федора Сергеевича. Он считал дядю Жору темной личностью и боялся, что тот будет оказывать на уже отсидевшего раз по глупости Тараса дурное влияние.
Они подолгу беседовали втроем, дядя Жора и Федор Сергеевич много спорили, но без шума, а так, словно играли в невидимые шахматы. Оба внимательно слушали Тараса, тут же опровергали его мнение и защищали его друг от друга. В общем, в конце концов подружились.
Другой излюбленной темой разговоров Тарасика и дяди Жоры была я. Они с удовольствием рассказывали байки о малолетнем, но гениальном дрессировщике собачникам, доверчиво развешивающим ухи.
– Ты не смотри, что махонькая, – солидно гудел дядя Жора, стоявший на зимнем ветру как памятник себе, – понимает поболе многих. Собак насквозь видит.
– Да что – собаки, – подхватывал Тарасик, – она лошадей дрессирует… как собак. Своими глазами видел…
И вот именно благодаря сказкам Тараса и дяди Жоры я обзавелась еще одной работой. Работой я называла те занятия, за которые мне платили деньги, а деньги мне были не лишние – Ричард, ну и книжки… А тут такой подгон! Народ, вдохновленный враками нового собаковода дяди Жоры и обильными славословиями Тараса, сперва потянулся ко мне за советами, потом появились просьбы поработать с собакой.
День у меня был забит под завязку – чужие собаки, тренировка, школа, работа с Зоськой, работа с лошадьми, уроки, сон. Мама называла меня «гуттаперчевый мячик» и удивлялась моей неутомимости, но секрет был прост: моя работа была для меня и отдыхом одновременно. Устав работать с чужой собакой, я шла отдыхать – работать с Ричардом. Мне нравилось быть среди собак и лошадей, это и была моя жизнь, вот и все.
Замотавшись да еще изнемогая от холода, я совсем забросила дядю Жору с Гектором.

Февраль выдался лютый, с сухими, жалящими морозами за тридцать, да еще и наглый – посмел залезть своими холодными лапами в самое начало марта.
Подрезав у деда пачку печенья «Юбилейное» и банку сгущенки, я отправилась навестить дядю Жору, превратившись по дороге в кусок хрусткого льда – щеки примерзли к зубам, глаза остекленели, а пальцы скрючились, как лапки дохлой птицы.
Навалившись всей промерзшей тушкой на калитку, я осторожно сунула нос во двор – чтобы дать Гектору возможность спокойно предупредить хозяина. Но двор был пуст.
Я попробовала посвистеть, но и свист примерз к губам.
– Гек, Гектор, – хрипло каркнула я.
Собаки не было.
«Зашиб. Лопатой зашиб. Гек, наверное, сделал что-то не то, а он… Ох я овца, как же недоглядела… Вот убью сейчас к чертовой матери живодера… Ох я овца…» – с этими мыслями я забарабанила в дверь каптерки, да так и застыла с поднятым кулаком, как ледяная фигура, – изнутри донесся собачий лай.
– О! Славка! Заходи. – Дядя Жора втащил меня в комнатку как вещь. – А задубела, бедная… Садись, щас все будет…
Я рухнула на стул, а живой и здоровый Гектор улегся у самой двери, отрезая потенциальному злоумышленнику в лице меня путь к отступлению.
– Как вы тут? – спросила я, выложила на стол принесенные дары и покосилась на пса.
Признаться, я не могла прийти в себя не только от холода, но и от изумления. У дяди Жоры? Собака в доме? Чудеса-а-а-а…
– А… Ну… – Заметив мой взгляд, дядя Жора смутился. – Ты ж видишь, такие морозяки… Я и взял мусорка погреться… У него ж ранение, сама говорила… Ноет небось на холоде. Да, мусорок? Н&#225; тебе, приколись колбаской. – Дядя Жора отрезал немаленький шмат и бросил псу. Тот поймал подачку в воздухе как муху, только зубы щелкнули. – А так ничего… Сидим тут по-стариковски, калякаем… Хорошее кобло. Не лезет, не наглеет, службу понимает. Да, Гек? Так я и взял – пусть погреется, чего?
Я грела руки о чашку с чаем, набив полный рот печенья, чтобы не рассмеяться – дядя Жора мне рассказывал про Гека.
– Все как ты расписывала, все сам. Тут ко мне зашел один, по делу, так Гек его у самых ворот взял, тот рыпнулся – Гек сел тогда близехонько и ну базлать ему под самые муде. Так и держал, пока я не вышел. А Тарас мне – научи его тапки приносить… Я ему – ты охренел, бакланюга? Гек – не шестерка, Гек – честный мусор. Я тут вкупился, что эти собачки – они самые честные мусора и есть. В натуре, они ж пашут по закону, и ничем их не собьешь – ты мне это когда еще терла, но я теперь сам вижу: ни баблом, ничем…
Я удовлетворенно подумала, что последнее, в чем нуждаются дядя Жора и Гектор, – это моя опека, и со спокойной совестью вернулась к беличьему колесу своей жизни – лошади-собаки, школа-тренировки.

Глава 34

Дни мелькали, как карты в руках у фокусника, я едва успевала замечать масть.
Февраль разжал-таки свои ледяные лапы, выпустил солнце, снег сошел, все раскисло.
Весенняя трава настырно тянула в небо тонкие зеленые лапки, а я чувствовала себя бледной пещерной рептилией, которая под солнцем наливается цветом.
Казалось бы, силы мои должны были удесятериться, но меня вдруг настигла усталость, навалилась на плечи так, что руки не поднять. Меня тянуло из города прочь, куда-нибудь прочь, подальше от людей.
Люди – это была просто беда. Федор Сергеевич всегда говорил, что учит не собак, а людей, и это был правильный подход к делу, но я-то не могла учить людей, мне было двенадцать лет, а те, кто приводил ко мне питомцев, в большинстве своем были взрослыми (у детей обычно гораздо меньше проблем с воспитанием собак, потому что в жизни и в сердце ребенка собаки занимают гораздо больше места, чем у взрослых), а у взрослых нет привычки серьезно относиться к словам детей и тем более позволять себя учить.
Зачем же эти люди ко мне обращались, спросите вы, ведь был Федор Сергеевич, взрослый, солидный человек, внушающий доверие? Я тоже не могла этого понять поначалу, я лишь видела, что моя система буксует, сбоит.
Через пару часов работы проблемная собака начинала проявлять интерес к сотрудничеству, черти из глаз отступали, а через три дня ее приводили, и я снова не могла к ней подойти. Так было не всегда, но наверняка в одном случае из трех, и я не понимала, в чем ошибка, что я делаю не так.
Я всегда расспрашивала владельцев о привычках собаки, о том, как содержат, как гуляют, и мне охотно рассказывали, входили в подробности, жаловались: «Я же вижу, она все понимает, но делает мне назло!» Я говорила: «Ребятки, она все понимает, но не так, как вы, иначе. Это собака. У нее мозги по-другому устроены. Представьте, что вам нужно договориться с марсианином». Про марсиан еще слушали с интересом, а дальше было хуже. Я видела те же скучающие лица, что на занятиях у Федора Сергеевича.
– Он не слушается, он на меня рычит. Я прихожу домой, а он запрыгивает на кровать и гадит. Все назло! Во двор выходим на пять минут – ничего не слышит, носится, бросается на всех… Сделай так, чтобы он перестал… Мне говорили, к тебе стоит обратиться. – Хозяйка молодого добермана смотрела на меня подозрительно, но и с тайной надеждой, что вот сейчас ее проблемы разрешатся сами собой, стоит только мне пошептать над собакой.
– Пять минут? Вы гуляете с ним пять минут? Неудивительно, что он «ничего не слышит». Доберманы – очень живые, подвижные собаки. Попробуйте для начала погулять с ним два раза в день, по часу. А лучше по два, он у вас молодой, игручий, его гонять надо как лошадь…
– А мне говорили, ты любую собаку обломать можешь… А ты – как все. Задолбали уже с этими прогулками, все твердят одно и то же… А мне некогда! – Женщина сразу теряла ко мне интерес.
И это было хорошо – когда уходили сразу. Некоторые не уходили. Таскались на площадку три раза в неделю, платили мне за бесполезные занятия. Бесполезные – потому что сами не меняли ни распорядок дня, ни условия содержания собаки.
– Не знаю, что с ним. Делаем все, как ты говорила. – Взрослые дядьки и тетьки врали мне, ребенку, как школьники – училке.
Нет, они не хотели ни моих советов, ни помощи. Они пришли к особенной девочке и ждали от нее чего-то особенного. Чуда. Они приходили ко мне за чудесами, все эти люди.

С чудесами у меня были сложные отношения.
Когда я была маленькой – совсем маленькой, лет четырех, – я совершила ужасное открытие: Деда Мороза не существует, а подарки под елкой – папиных рук дело.
Он попался. Я его застукала. Я своими глазами видела, как папа крался к елке, стоявшей в гостиной, и запихивал под нее коробки и свертки.
На широком подоконнике за тяжелой шторой я очень удачно пряталась от няни, которая норовила уложить меня спать. Спать! Я это ненавидела. Я слишком часто болела, чтобы любить бездарно тратить время, лежа в постели.
Праздник почему-то был тихий, без гостей, только папа, мама и Зося. Из столовой доносились звон бокалов, негромкий гундеж телевизора и мамин смех.
Шел снег. Я смотрела на фонарь в ветвях дерева. Вернее, фонарь был чуть подальше от дома, а дерево – почти у самого окна, но казалось, что мягкий сгусток света отражается в концентрических кругах мелких веточек, посеребренных инеем, и вместе они похожи на ночное солнце.
Я все смотрела и смотрела – красивое не надоедает, а потом почуяла запах папиного одеколона, услышала тихие шаги и пыхтение.
Осторожно выглянув в щелочку, я увидела папу с грудой свертков в руках. Он опустился на колени, сгрузил свертки на пол и стал фантазийно раскладывать их под елкой.
– Папа! – позвала я, сползая с подоконника.
Папа охнул от неожиданности, а потом спросил:
– Дружище, ты что здесь так поздно?
– Прячусь от Зоси, – ответила я и прижала палец к губам. – Не выдашь?
– Не выдам, – улыбнулся папа.
– Папа… а ты что здесь? И почему ты принес подарки? А где Дед Мороз?
– Дед Мороз… он… У него заболела внучка… – Папа всегда быстро соображал.
– Снегурочка?
– Да. Снегурочка заболела ветрянкой.
– Это как я? Когда пятнышки и все чешется? Пап, а у леопарда пятнышки чешутся?
– Сначала немножко чешутся, но их мама-леопард вылизывает языком, и все проходит. А потом у них на всю жизнь иммунитет.
– А пантеры – это леопарды, которые не болели ветрянкой?
– Так и есть! Как же я сам не догадался! – Папа взял меня на руки и хотел вынести из комнаты, но в мои планы это не входило. Там, за дверью, была Зося, кроме того, я еще не все выяснила про Деда Мороза.
– Папа, но разве Дед Мороз не может попросить кого-нибудь посидеть со Снегурочкой, пока он сходит на работу? Как же без него Новый год? Может быть, Зося согласится?
– Нет, маленький, он не может. У Снегурочки высокая температура, а это очень опасно для такой изснеженной девочки. Дед Мороз ни за что ее не оставит. Но он передал подарки с оленем – слышишь, там, во дворе, цокают серебряные копытца? Так что можешь не беспокоиться, Новый год будет прекрасный!
– Олень привез подарки и отдал тебе? – спросила я строго, начиная подозревать неладное. – Это был говорящий олень? Или Дед Мороз написал тебе письмо?
– Разумеется, говорящий. Говорящий олень с вишневым деревцем во лбу, с серебряными копытцами и… – вдохновенно врал папа, но я прервала его:
– Не надо из меня дуру делать. Дур и так полно, найди себе подходящую и пользуйся, а из меня дуру делать не надо! – Так всегда говорила мама, когда папа попадался на вранье.
Папа фыркнул и обозвал меня попугаем.
– Папа, там не было никакого оленя. Я в окно смотрела. Все время. Я бы увидела, – сказала я, а потом тихо попросила: – Папа, не обманывай меня. Пожалуйста.
– Не буду, – пообещал папа, прижал меня к себе.
– Деда Мороза не бывает, да? Все – враки?
– Не бывает, – мягко сказал папа и покачал головой.
В комнате было темно, и только от моего ночного солнца на полу, у окна, была круглая лужица желтоватого света, словно там описался щенок небесных псов.
– Никого не бывает, папа? Ни небесных псов, ни драконов, ни фей? Никого?
– Ягуары бывают, слоны и волшебные птицы колибри. Утконосы, жирафы, вараны, капибары, кроты и медведи. А еще, мой дружок, я напомню о прекрасных горластых павлинах, о проворных, опасных пингвинах и горячих степных бабуинах…
– Разве пингвины опасные? Ты заврался, папа! – рассмеялась я.
– Это – стихи, если ты не заметила, глупая, сварливая придира! – оскорбился папа.
– Я заметила. Просто мне грустно, что нет чудес…
– Да чудес полн&#243;! – Папа совсем отдернул штору, усадил меня на подоконник, а сам встал рядом. – Я тебя серьезно спрашиваю, подумай хорошенько, прежде чем ответить, – чем носорог хуже василиска?
– Ничем не хуже. – Я подышала на стекло и нарисовала кружок. – Только он не чудесный, а нормальный.
– Он – чудесный! – горячо вступился за носорога папа. – Просто некоторые… вот некоторые… ничего не смыслят в чудесах, не замечают их, не ценят, а ждут, пока их начнут развлекать фокусами. И в фокусах, кстати, они тоже ничего не смыслят, принимают их за чудеса, а потом страшно обижаются, кричат, что их обманули… А их не обманули. Их развлекли. – Папа щелкнул меня по носу. – И надо уметь отличать обман от искусства.
– А фокусы – это искусство?
– Фокусы – это великое искусство! – Папа достал из кармана домашнего пиджака колоду карт, поднес к свету, стал ловко тасовать одной рукой, а потом жонглировать так, что карты то исчезали, то снова появлялись в руке. Снова собрал колоду, поднес ко мне, предложил: – Выбери карту!
– А, переворот Марселя. Сто раз уже, скучно, – поморщилась я.
– Да что ты, разве переворот Марселя – это скучно? На-ка, сделай.
– Я не могу. Мне мама запрещает в карты, а еще у меня руки маленькие, я стос не удержу. – И я продемонстрировала папе ладошки.
– Руки – что, руки отрастут. А ты думай, что говоришь. Скучно смотреть фокус? Научись его делать. Фокус – чудо для лентяя, милая. Для думающих людей фокус – это работа. Или игра. И поэтому им не бывает скучно.
– А почему фокус – чудо для лентяя?
– Потому что лентяй не знает, не дает себе труда понять механизм… механизм движения мира. Ему лень. Он видит – что, но не понимает – как. Лентяй – это зритель, капризный зритель, дружище, который сидит на жопе ровно (папа иногда бывал очень грубым) и ждет чудес…
– Вместо того чтобы научиться делать фокусы?
– Ну… вроде того. Он вообще не любит делать. Поэтому и надеется на чудо, только чудо для него в одном: ничего не придется делать, все принесут, дадут, покажут, все сделается само собой… И фокусника он часто презирает за то, что тот делает, понимаешь? Делание, действие – работа, созидание, игра…
– Но, папа, разве работа и игра – это одно и то же?
– Запомни, дочь, работа – это то, за что платят деньги. Игра – это то, что тебе нравится делать. Если ты найдешь себе работу по душе – будешь счастлива. Как я.
Щелкнул выключатель, я зажмурилась от резкого света и услышала мамин голос:
– Генрих, что ты морочишь ребенку голову? Ей давно пора спать!
– Мама, у нас очень важный разговор, – сказала я, выглядывая из-за папы. – Оказывается, никакого Деда Мороза нет, это все папины фокусы!
– Бедненькая, ты расстроилась?
– Нет, мама, что ты. Фокусы – это так интересно! Я тоже научусь…
– И думать не смей брать в руки карты!
– Мама, фокусы – это все, что хочешь, а не только карты, – снисходительно объяснила я.
– Совсем свел с ума ребенка… Генрих, немедленно отнеси ее в постель!
Папа отнес меня в детскую, уложил в кровать, поцеловал в нос и шепнул:
– И помни: чудес полн&#243;. Львы, орлы и куропатки…
Я кивнула, потом притянула папу к себе и шепнула в самое ухо:
– Папа, ты чудесный. Как носорог…

Разговор этот засел занозой в моей голове, тем более что половину из сказанного папой я не очень-то поняла. Так всегда бывало – понятные слова как-то плавно растворялись в течении собственных мыслей, и казалось, что я сама это думала и всегда это знала. А непонятные запоминались остро, беспокоили меня, и я возвращалась к ним снова и снова.
Одно я усвоила твердо: лучше делать, чем смотреть (куда из этой цепочки подевалось звено «показывать» – делать-показывать-смотреть по логике, ведь так? – я не знаю; может быть, папа просто не успел закончить разговор, но я потом все время пропускала эту ступеньку, мне было интереснее сделать, чем показать).
Понятно, что при таких, извините за выражение, жизненных ценностях люди-«зрители», ждавшие от меня каких-то нелепых чудес, не вызывали у меня добрых чувств. Если бы тот же папа и впоследствии Бабай не вбили мне насмерть в голову уважение к публике, я бы, наверное, стала относиться к людям свысока. Но я с детства не любила задавак, поэтому и сама не задавалась и старалась быть как можно терпеливее со всеми этими «странниками со Пскова», которые пришли посмотреть говорящую собачку в моем лице.
Да, говорящая собака – это оно самое. Не то чтобы я чувствовала себя собакой, нет. Я считала себя скорее переводчиком. Как мой любимый сказочный герой Миклухо-Маклай, поживший среди папуасов и научившийся их понимать, как я понимала собак.
Хотя нет – Николай Николаевич был ученым, а у меня специального образования не было – я не была ни кинологом, ни зоопсихологом.
Ну, может быть, тогда так: невежественный матрос, волею судеб проведший среди дикарей полных девять лет, изучивший их язык и повадки и служащий толмачом.
Я была уверена – особенно после случая с дядей Жорой, – что люди часто бывают жестокими и мучают своих собак не по злому умыслу, а по непониманию.

Глава 35

Моя специализация обозначилась сама собой. Ко мне стали отсылать собак, с которыми трудно было заниматься в группе. Предварительная подготовка, так сказать.
Я очень любила собак. Как сказали бы сейчас, я чувствовала себя комфортно в их энергетическом поле. Они мне нравились – как бабнику нравятся женщины, кобре – музыка, дереву – солнце. Многие хозяева тоже были ничего, но большинство все-таки составляли эти жаждущие чудес, и я так устала от них, что подумывала уже прикрыть лавочку к чертовой матери.
Собаки очень зависят от людей. Невозможно воспитать собаку для другого, если этот другой сам остается плохим хозяином. Все мои навыки были бесполезны, усилия – тщетны, я чувствовала себя неумелым фокусником, который вместо белого, пушистого кролика достает из цилиндра жабу, да еще и дохлую.
«Почему? Ну почему, – тоскливо думала я, глядя на очередную жертву рекомендаций, обратившуюся ко мне, – вы, взрослая тетя, твердите мне тут как ребенок: «Сделайте что-нибудь, я вас умоляю!» – а сами ничего не хотите делать? И ничего не желаете понимать. Мама, блин, купи игрушку…»
Линялая блондинка среднего возраста – дряблые мешочки щек, дряблые мешочки под глазами (так мог бы выглядеть пожилой, истощенный хомяк, превратившийся вдруг в человека) – слезно умоляла меня поработать с ее кавказцем, здоровенным, коровьей масти (черные пятна на белом) увальнем, баюкая забинтованную руку.
– Ничем не могу помочь. Продавайте собаку, – бесцветным голосом говорила я (если честно, я это говорила каждому второму владельцу кавказской овчарки).
– Нет, я не могу! Я его так люблю! Пожалуйста, помогите, мне сказали, вы все можете…
Она обращалась ко мне, двенадцатилетней девочке, на «вы» и смотрела красноватыми, блеклыми глазками так, что мне становилось еще хуже.
– Моя мама тоже меня любит. И я ее люблю. Но если бы она держала меня в хлебнице, в тесной, душной хлебнице, и выпускала бы оттуда два раза в день на полчаса – покакать, я тоже стала бы кусаться, поверьте. Кавказцы не предназначены для содержания в городской квартире. Им нужен простор. Ну, на худой конец, хозяин с сильным характером и достаточным количеством свободного времени.
– Я заплач&#253;. У меня есть деньги. Пожалуйста, сделайте что-нибудь… Он все время рычит и совсем не слушается…
«Заплач&#253;». А я сейчас запл&#225;чу. Как же мне надоели эти жертвы, приносимые неведомым богам в надежде их задобрить…
«Бог посылает силы, а не такси» – так, кажется, говорила матушка Эбигэйл?
– Да поймите вы, эта собака вам не подходит. Купите кота. Персидского. Они очень большие, пушистые, и у них тоже скверный характер. – Я, сгорбившись, сижу на буме, как больной, нахохлившийся попугай на жердочке. Я устала.
«Хомяк» снова начинает лить слезы. Они катятся по морщинистому личику, жалко капают с подбородка.
– Ну, простите, – говорю я, – простите. Я не хотела вас обидеть.
– Он был таким хорошеньким, – всхлипывает женщина, – таким пушистеньким медвежоночком. Таким ласковым щенком. Я сразу его полюбила. А теперь… У меня больше никого нет…
Я протягиваю ей большой клетчатый платок. Дедушка всегда следил, чтобы у меня при себе был платок.
Кавказских овчарок губит их младенческая прелесть. «Ой, посмотри, какой хорошенький медвежоночек! Давай возьмем!» – это одна из самых распостраненных причин покупки такой собаки.
Вот неужели трудно догадаться, что из медвежоночка наверняка вырастет медведь? Большой и опасный зверь?
– Вы нам поможете? – с надеждой спрашивает женщина.
– Мадам. Я бы сказала, что вы не справитесь с такой собакой, но вы уже не справились. Вам следовало воспитывать вашего медвежонка до того, как он стал медведем…
– Вы нам поможете?
– Хорошо. Я вам помогу. – Я не злюсь, я совсем разучилась злиться. Злиться неразумно, если работаешь с собаками. Надо быть спокойным. Не сдержанным, а именно спокойным. – Для начала больше с ним гуляйте. – Я сама себе надоела с этими прогулками. «Гуляйте, гуляйте, гуляйте», – твержу я постоянно. Впору уже врыть столб посреди площадки, повесить матюгальник и пустить это записью: «Гуляйте, гуляйте, гуляйте, если бы вы знали, от скольких проблем с собакой вас избавит нормальный выгул». – Вы работаете?
– Да, я работаю. С девяти до шести, – с готовностью отвечает женщина.
– Прекрасно. Первая прогулка – с половины седьмого до половины девятого. Отрабатывайте с собакой подзыв. Что он любит?
– Кусаться…
Я улыбаюсь.
– А кроме этого? Любит поесть, любит поиграть? Какие у него любимые игрушки? Любит, чтобы его погладили?
– Я не знаю…
– Ладно. Попробуйте колбаску…
Кавказец поднимает голову, чутко поводя обрезанным ухом.
– Любишь колбаску? – обращаюсь я к нему. – Колбаска! Ну-ка, сидеть! – Я высоко бросаю псу кубик вареной говядины, так, чтобы ему пришлось задрать голову. Собака тяжело отталкивается передними лапами, ловит лакомство и садится. – Ну, видите? Слово «колбаска» – самое любимое у собак, и ваш его знает… Значит, первая прогулка утром, вторая – с семи до десяти вечера.
– Так долго? Но я не могу, я беру работу на дом…
– Значит, пока не берите. Ему всего два года, ему надо двигаться, пока он молодой, легкий, мышечную массу нарабатывать, костяк укреплять. А то потом заматереет, спина провисать будет, болеть. Кроме того, вы должны научить его вам подчиняться…
– Я не буду его бить! – возмущенно говорит женщина.
– И не надо. Вы будете с ним играть. Собака поймет, что слушаться вас приятно и интересно. Это войдет в привычку. Я расскажу вам, что делать…
– А вы не можете? Лучше вы. У меня не получится. Он меня совсем не слушает…
Пес, талантливо иллюстрируя это заявление, встал и попер в мою сторону, невзирая на хозяйкины «Митяй, фу! Митенька, ну не надо!». Митенька взгромоздился передними лапами на бум и полез мордой ко мне в карман с колбасой.
– А ты наблюдательный засранец! – восхитилась я и спросила у дамы: – Вы носите с собой что-нибудь вкусненькое для него?
– Нет…
– Напрасно. – Я отпихнула собаку, спрыгнула с бума, подошла к женщине, беспомощно болтающейся на другом конце поводка, и протянула ей пакетик с лакомством, пока Митяй разворачивался и соображал, что к чему. – Вот, подзовите его.
– Митенька, иди сюда!
Митенька подошел, взял подачку и полез отнимать весь пакет, который дама непредусмотрительно держала на виду.
– Нельзя, нельзя! – Она подняла руку вверх. Натурально, собака стала прыгать, чуть не повалив ее при этом лапами.
Я отошла подальше и звонко цыкнула. Пес обернулся.
– А у меня – сухарики! – пропела я, показывая ему пакетик из другого кармана. Пес радостно переключился на меня. Я скармливала ему сухарики по одному и гладила.
– Видите, у вас получается. А у меня не получается… Может быть, вы будете приходить и гулять с ним? Я заплач&#253;… – снова захныкала женщина.
– Так вам нянька нужна или дрессировщик? Мадам, если ваша собака будет получать все из чужих рук – прогулки, игры, навыки полезные, то вы потеряете ее привязанность. Понимаете? В этом нет смысла…
– Прошу вас, пожалуйста! Я не могу сейчас отказываться от дополнительной работы, муж моей сестры…
Я побрела глазами по верхушкам деревьев, по небу, по площадке. Я устала.
У лестницы стоял Тарасик и любезничал с миленькой девушкой, хозяйкой королевского пуделя.
– Тарас!!! – отчаянно крикнула я, и он понесся ко мне испуганной рысью.
– Че случилось, Славка?
– Тебе работа нужна? Тут женщина с кавказцем…
– Вот сейчас как дам по шее! Ты чего орешь как резаная? Я уже думал, тебя раз в жизни собака покусала…
– Тарасик, – зашептала я, повернувшись спиной к хомяку-оборотню, – я тебя прошу… Возьми эту тетку, а? Она не готова продать собаку, не готова с ней гулять, не готова с ней заниматься, но готова платить за прогулки. Это легкие бабки, а?
Тарасик с интересом взглянул на парочку.
– Заодно и подучишь… Или убедишь продать все же… У тебя вроде и покупатель был?
– А, да… Корешок один на автостоянку искал собаку…
– Ну вот… А она ревет все время, я уже больше не могу…
– Слабонервная ты какая-то стала, Славка… Лады, помни мою доброту.
– Век не забуду, товарищ дорогой! – Я обернулась к хозяйке Митяя: – Мадам, это Тарас, он помощник инструктора. Большой специалист по большим собакам. То, что вам нужно.
– А вы не можете? Мне вас рекомендовали…
– Я не могу. Извините. Всего хорошего. – И я позорно сбежала, оставив Тарасика на растерзание плаксе. Я устала.
Высвистав Ричарда, который все это время принимал участие в общесобачьем движении «отними палочку у другой собаки», я решила убраться домой, пока ко мне еще кто-нибудь не прицепился.

Мне было паршиво. Я чувствовала себя беспомощной. Маленькой и глупой девчонкой.
Я просто не умею им все правильно объяснить, думала я. Будь я постарше и поумнее, смогла бы все объяснять не только собакам, но и людям. А так у меня ничего не выходит. Но почему они сами-то не понимают? Они же взрослые. Они старше и умнее.
Почему этой даме было не завести птичек? Или рыбок? Или котика? Или хотя бы пекинеса? Ну почему кавказец?..
Мы дошли до деревьев, окружающих площадку, и на душе у меня потеплело. Я увидела Алика, который стоял, опираясь спиной о сосну, и наблюдал за собачьей возней.
Алик, коренастый мальчишка лет четырнадцати, был владельцем прекрасного пса, восточноевропейской овчарки Амура, и носился с ним не меньше, чем я с Ричардом.
Алик меня терпеть не мог – Ричард был главным соперником Амура на всех соревнованиях, они всегда набирали равное количество очков, но частенько Ричард выезжал на какой-нибудь ерунде, типа приза зрительских симпатий – Амур был чуть зашколенным и не таким обаятельным (меня тоже называли слишком серьезной, так что я его понимала). Алик переживал и злился, поносил Ричарда на каждом углу, называл его беспородиком и клоуном, ну и мне доставалось, конечно.
Я никогда не отвечала на эти наезды – ссориться я не любила, Алика уважала за то, что он хороший друг своему псу, и вот теперь, после всех этих тетек-дядек, не умеющих вытереть собаке лап, чтобы не быть покусанными, я обрадовалась ему как родному.
– Привет, Алик! А где Амур?
Алик едва взглянул на меня, странно скривив рот.
«Сейчас нахамит, – подумала я, – зря подошла…»
Но Алик не стал мне хамить. Он сполз вниз, шелуша легкую сосновую кору, и, сидя на земле, зарыдал, как мальвина какая-нибудь.
– Нету Амура, – пуская сопельные пузыри, икал Алик. – Нету… Мамка продала…
Я застыла столбом. Мальчишки не плакали, им не положено, даже маленькие, лет с семи уже, держали себя эдакими мужичками, а тут парень на два года старше, чем я… Я не знала, как его утешить, я и сама-то никогда не плакала на людях, ну, может быть, когда была маленькой, но последние лет пять – точно ни разу. И поэтому я не умела никого утешать – меня-то никто не утешал, и как бы я научилась?
Я села рядом с Аликом, стала неловко похлопывать его по плечам, как норовистую лошадь, и даже погладила по голове (хорошо еще, за ушами почесать не додумалась). Свой платок я отдала этой грымзе, так что Аликовы слезы и сопли мне пришлось вытирать подолом своей длинной (на вырост, а как же) футболки.
– Тихо, Алька, не реви. Расскажи толком. Как это – продала? Чего вдруг?
– Батя с северов приехал… Три года дома не был… На Амурку зарубился, что тот у него колбасы не взял… Ы-ы-ы-ы-ы… А я, балда, еще маслица в огонь подлил… Не берет он у чужих, говорю… А батя тогда … Ик… Эта, говорит, скотина будет у меня в доме права качать? Чтоб я этого дармоеда тут не видел… Шерсть от него, и лает… А-а-а-а-ы-ы… Амур – лает… Ну ты же знаешь, Славка, что он никогда за просто так и голоса не подавал!
– Знаю, Алик, конечно… Ты не плачь…
– Я думал – поорет и успокоится… А вчера домой пришел… со школы… Амурчика и нету… Мамка говорит – продала… Су-у-у-у-ука… Еще и наехала… Говорит, тебе кто дороже, отец родной или эта сраная кобелина?! Он, говорит, ради нас там горбатится, а ты, неблагодарный… Да сидел бы на своем Севере, козлина тупая!.. Отец родной… – И Алик заревел белугой.
Я жестом отослала Ричарда, чтобы не отсвечивал перед пацаном, не травил душу. Ричард заныкался в ямке неподалеку и затих. Я выглянула на площадку, воровато оглянулась – нет ли кого поблизости? – подхватила Алика под локти и потащила его, как санитарка раненого бойца, к инструкторскому домику.
Там усадила на стульчик, налила воды из чайника, дала напиться.
Алик выхлебал воду, а стакан крепко зажал в руке, так и сидел.
– Я не знаю, что сказать, Алик. Если бы моего Ричарда так… Я бы, наверное, умерла…
Алик кивнул.
– Искал?
– Искал. Все облазил, все площадки, на рынке был, по дворам спрашивал… Бабки с нашего подъезда видели синий «жигуленок»… Ну тех двух мужиков, что Амура увезли… Номер не запомнили, жалко…
– Слушай, так как он дал себя увезти?
– Так мамка ж вывела! В наморднике! Сука такая… Он ее с вот такого знает. – Алик показал ладонь. – Она ему всю дорогу: «Амурчик! Ласточка моя!» А сама… Сука…
Вот по этой причине я и не переучивала Ричарда. Ни к кому из моих домашних он так и не шел без команды, ни с кем бы не вышел из дому без меня, ни у кого не взял бы еды из рук. Мама, конечно, хороший человек, но на взрослых лучше особенно не рассчитывать. Ее могли переубедить или еще что, и тогда – прости-прощай, Ричард, ревела бы, как Алик сейчас, да без толку.
Это у них называлось «детские капризы». Это у них называлось – «из-за какой-то собаки».
А вышвырнуть из дома друга собственного ребенка? Собаку, которая – как это говорят? – служила верой и правдой три года? Из-за того, что «шерсть и лает»… Это как если бы моя мама выгнала дядю Степана за то, что он храпит.
Они не понимают. Не хотят понимать. Они рыдают над «Ромео и Джульеттой» – ведь это настоящая любовь. А любовь ребенка к собаке, она какая?
Алик был обычным мальчиком с ключом на шее, все сам, целыми днями торчал на площадке со своим Амуром. Отца почти не видел, мать все время на работе. Он не жаловался, родители его не обижали, просто не обращали на него особенного внимания, ну ребенок и ребенок. Да многие так.
Алик хорошо учился, не хулиганил, потому что мать шантажировала его Амуром: «Я тебе разрешаю, так ты, будь добр, сделай то-то и то-то». Он был «заложником собаки» – так же, как я.
Собаки не заменяют детям друзей, если что.
С друзьями все по-другому – надо уметь им нравиться (ну если надо), завоевывать авторитет, любовь, уважение. А собака любит просто так – как мама, но у собаки обычно больше свободного времени.
Собаки не заменяют детям родителей. Родители заботятся о детях (ну уж как умеют), покровительствуют им, а собаки – универсальные существа. Они и сами – предмет заботы ребенка и в то же время кто-то, кто опекает и защищает. Может быть, это такие ангелы-хранители, специально для детей. И отнимать у ребенка его ангела глупо и жестоко, ведь он никогда не вернется. Можно вырасти и завести себе собаку, но ангелом она уже не будет. Собаки – ангелы только для детей, для взрослых они просто собаки.
– Ладно. Я пойду, – сказал Алик.
– Посиди еще, если хочешь. У тебя вон глаза красные…
– Нет. Пойду. В промзону хотел съездить, может, туда увезли? На охрану…
– Дачи еще. Самый сезон.
– Точно! Спасибо. Ну, пойду я. Давай.

Амур так и пропал. Алик все лето объезжал пригороды, но и следочка не нашел.
Месяцев через восемь он сел за пьяную драку с поножовщиной. Надо сказать, его мама никак не связала этот факт с продажей пса.

Алик ушел, и я, вытряхнув особо старательно сосновые иголки из шерсти Ричарда, поплелась с ним домой.
Дома я стащила кеды, не развязывая шнурков, покормила собаку, пошла в свою комнату, села на пол, оперлась спиной о диван, закинула голову, как сильно пьющая птица, и наконец закрыла глаза.
Ах, ничего мне не надо, и бедное сердце оглохло… Нет, не так… Как-то не так у него было…
У них оглохло сердце, у всех этих людей, вот что.
Ричард подошел, прилег рядом, положив голову мне на колени.
На губах прорезался соленый вкус. Я провела рукой по лицу, посмотрела на ладонь.
У меня часто шла кровь носом, я знала, что делать, но вставать не хотелось. Я устала.
Я сидела, шмыгала носом и вытирала кровь ладонью.
В двери повернулся ключ, я услышала стук каблучков и подумала: хорошо бы, не сейчас, хорошо бы, мама ко мне не зашла.
– Глория, ты дома?
Кеды, подумала я с досадой.
– Гло, у тебя кровь, что же ты сидишь!
Мама сбегала в ванную, принесла влажное полотенце, вытерла мне лицо и руки, запихнула по ватному тампону в ноздри. Потом принесла из кухни лед в пакете, положила мне на переносицу, села на диван, и началось:
– Ты переутомляешься. Еще собаки эти… Ну зачем, скажи, зачем? Тебе что, мало Ричарда? Ты устаешь. Ты себя убиваешь. Прямо как папочка твой полоумный, ни в чем меры не знал…
Обычно я ничего не рассказывала маме, мы были слишком разными, и это было ни к чему – только огорчу или напугаю. Но ярость или усталость всегда лишали меня осмотрительности.
Я сняла компресс, вынула тампоны из носу и сказала:
– Мама, я не устаю от собак. Я устаю от их хозяев. Они все какие-то… какие-то ленивые, бессердечные и тупые. Мне теперь кажется, что все люди – ленивые, бессердечные и тупые… Нет, я знаю, что это не так, – есть ты, есть Геша, есть Юлька… Но мне все время приходится себе об этом напоминать… Нарочно… А если не напоминаю, то думаю, что все люди… Ну, в общем… Плохо думаю обо всех людях. И от этого устаю.
Мама сползла с дивана и села рядом со мной на полу, подобрав ноги, как русалочка – хвостик. Зачем-то отряхнула мне плечо. Помолчала.
– Гло, я каждый день вижу больных людей. Много. Всяких. Из ушей у них течет, из носа, сипят, хрипят, кашляют, капризничают… Но я же не думаю, что все люди в мире – больны. Просто я врач, поэтому ко мне ходят больные. А здоровые ко мне не ходят, им не надо. И у тебя так же. Ты воспитываешь непослушных собачек. К тебе приходят люди, которые сами не справляются с воспитанием собачек. Не умеют. А те, кто умеет, к тебе не обращаются. Им не надо, они сами могут… Понимаешь, доченька?
– Да! Конечно! Мам, как же я сама не додумалась? – Туман усталости и хандры отступал, мне стало ясно. – Мам, в кого я такая дура, ну скажи?
– Зато я красивая, – надменно сказала мама и поправила прическу.
Я рассмеялась.
– Ох, мама… Я и правда глупая…
– Ты просто устала. Давай-ка вот что… Я принесу тебе теплого молока, ты выпьешь и ляжешь спать… Тебе надо выспаться. Завтра воскресенье, так что можно… Я понимаю, что ты не привыкла засыпать так рано, но ты просто полежи с закрытыми глазами, не читай. Отдохни.
И я (редчайший случай!) без возражений сделала то, что велела мне мама.

Глава 36

В воскресенье я проснулась раньше всех в доме, бодрой, как голодный пингвин, и веселой, как мартышка.
Поскребла по сусекам, помела по полкам и наскребла, как водится, некоторое количество денег, подхватила Ричарда, и мы поехали в книжный клуб.
Но на этот раз не за книгами.
Меня просто распирало от желания сделать маме подарок.
Я летела сквозь обманчивую прохладу летнего утра и удивлялась тому, как все просто. Как переставить запятую – «казнить нельзя помиловать», – и смысл меняется, и все уже по-другому. Последние дни я словно сидела за серым, грязным стеклом, а мама пришла и вымыла окно, и все снова стало хорошо.
Вот я и бежала в книжный клуб, мне нужен был Шкарик.
Народ там только собирался, но Шкарик уже раскладывал свои кляссеры с монетами.
– Здравствуйте, дорогие мои! Поможете мне с торговлей сегодня?
– Андрей Викторович, я хотела к вам за помощью обратиться…
– Слушаю?
– Андрей Викторович, мне нужен подарок для одной красивой женщины. Хорошие духи. Это для моей мамы… А вы же разбираетесь в красивых женщинах и знаете, что они любят… И где взять…
– Так для мамы или для красивой женщины?
– Моя мама – очень красивая женщина, – заверила я его. – Зеленоглазая шатенка. Вот такая. – Я изобразила локтями бюст, поднялась на цыпочки и прошлась перед Шкариком, старательно вертя задницей.
– Что ж, очень даже ничего, – одобрил Шкарик. – Дай подумать… Где же это у меня было? – Он стал копаться в своей записной книжке, оставил нас с Ричардом присматривать за товаром, а сам умчался к телефону-автомату.
Где-то через полчаса прибежал, выгреб у меня все двушки и гривенники и снова убежал.
Снова прибежал, схватил меня и поволок к телефону.
– Сейчас поговоришь с одним человеком, – сказал. Набрал номер и сразу стал орать в трубку: – Лина! Это не то, что ты думаешь! – И мне: – Н&#225;, объясни ей!
– Алло. Здравствуйте…
– Кто это? – свирепым женским голосом спросила трубка.
– Меня зовут Глория… Мне двенадцать лет… Андрей Викторович любезно согласился помочь мне найти подарок для мамы…
– Андрей Викторович знаком с твоей мамой? – Голос в трубке смягчился, но все еще был подозрительным.
– Нет. Он со мной знаком. По книжному клубу… Просто я не знаю, что купить. И где. Понимаете? Не разбираюсь…
– Понимаю, – вздохнула трубка. – Дай мне Андрея Викторовича, Глория…
– Вот видишь! А ты сразу… – Шкарик пританцовывал у автомата, как будто хотел пи&#769;сать. – Я же тебе рассказывал сто раз… Девочка с собакой, наш с Ронькой давний дружочек… Ну помоги, Линочка, я знаю, у тебя есть там одна, которая возит… Ага… ага… Гло, записывай. – Он дал мне записную книжку, продиктовал номер телефона. – Спасибо тебе, ангел мой! Целую твои крылышки.
Я скорчила гадливую гримасу, а Шкарик показал мне кулак. Я отдала ему записную книжку и вернулась к Ричарду.
Шкарик прибежал через пару минут:
– Ну, все в порядке, я договорился. Едем, – и стал собирать свои пожитки.
– Сейчас? Так рано же еще… У вас день пропадет…
– Нам на другой конец города, и она сказала – до четырех. Поехали, поехали, не спи.
И мы поехали.
Сначала трамваем, с двумя пересадками, потом троллейбусом. По дороге Шкарик смешил меня стихами Хармса, а Ричард смотрел в окно. За троллейбусом тянулся длинный, почти летний шлейф пыли, в открытом окне трепетало призрачное знамя зноя, пахло раскаленным асфальтом и соляркой.
Людей было мало – воскресенье, все за городом, и мы путешествовали с комфортом, пока в троллейбус не вошла старушка в боевито сдвинутом на лоб (как кепка у гопника) каштановом паричке.
– О! Поразводили тут собак, людям в троллейбус не войти! А расселись! Ни стыда, ни совести, пожилые люди стоят, а они…
– Дамочка, что же вы сердитесь? И места свободные есть, и собака в наморднике, как положено, – примирительно сказал Шкарик, но старушка не унималась, прошла на свободное место и продолжала ворчать всю дорогу – про бессовестную молодежь, которая развела собак, когда людям жрать нечего.
– Не обижаешься? – спросил Шкарик у Ричарда, и Ричард вежливо шевельнул хвостом.
Пес выглядел довольным и безмятежным, кататься в общественном транспорте он любил, а с тех пор как Катя помогла мне обучить его команде «Защищай!», которую пес отрабатывал в наморднике, он стал относиться к этому сомнительному собачьему украшению лояльно.

Катя многому меня научила. Я ездила к ней в питомник каждую неделю, стабильно прогуливая школу, но в разные дни – чтобы не бросалось в глаза.
Катя научила меня любить и понимать кавказских овчарок (ее любимых собак), работать с доберманами и черными терьерами, о которых до этого я знала мало – мой папа их не держал, а просто читать о собаках – это совсем не то.
Катя была профессиональным кинологом, а я многие вещи делала интуитивно, но общий подход к воспитанию собак у нас совпадал, так что мы сдружились до девчачьих сплетен – частенько, покормив собак, сидели и болтали о всяком. Однажды я спросила:
– Кать, а тебе нравится Федор Сергеевич? – Меня беспокоило то, что все мои знакомые мужчины были неженатые и какие-то заброшенные.
– Нравится, – улыбнулась Катя, – но не так, как ты думаешь. Я была знакома с Дашей, его женой. Не близко, так… Потом она уехала, ну ты знаешь… А я случайно встретила Федю… Он сильно пил тогда… Я в курсе была, что он собак очень любит, и помогла ему в ДОСААФ устроиться, инструктором… А сюда уж его без моей протекции пригласили. Федя с выпивкой завязал… Ну, и вообще… Ты знаешь, он хороший человек… А так, как ты думаешь, мне никто не нравится. Мать голову уже прогрызла – тебе тридцать пять, а ты все без семьи… А вот она, моя семья, – Катя обвела рукой вольеры с собаками, – другой мне не надо. Хорошо еще, что дед умер…
Я захихикала.
– Ой, что это я говорю… – спохватилась она. – Я хотела сказать, что дом мне вовремя достался, я от родителей съехала, и теперь так хорошо и спокойно… Какой-то я паук, Славка, мне одной да в деревне очень хорошо – простор, собаконьки мои, никто не мешает… И зачем я тебе все это рассказываю?
– Наверное, больше некому.
– Да. Никто не поймет. Да и не поверит, подумают – замуж выйти не получилось, вот и врет… А ты понимаешь?
– Не знаю. Но я верю. Почему бы человеку и не хотеть побыть одному?

Шкарик дернул меня за рукав и скомандовал:
– Выходим!
На тихой окраине мы, сверяясь с бумажкой, нашли нужную хрущобу, поднялись на пятый этаж и позвонили в квартиру 72.
Долго никто не отзывался, но Ричард насторожился, и я поняла, что нас рассматривают в глазок.
Открыла нам женщина монументальных размеров, похожая на злого индийского бога – высокая прическа, тяжелые серьги, длинно подведенные глаза, маленький крючковатый нос, утопленный в мясистом, сильно набеленном лице, три жирных подбородка, черный халат в китайских драконах, из-под которого трогательно выглядывал кончик простой сатиновой ночнушки в красный горошек.
– Собака зачем? – проквакала дама, и я поняла – нет, не индийский бог, царевна-лягушка. Вернее, царица-лягушка. Я всегда подозревала, что она и должна быть похожа на жабу.
– Вы не беспокойтесь, он воспитанный, будет у двери лежать и не шевельнется.
Дама впустила нас.
В прихожей было очень тесно, и Шкарик первым прошел в комнату, прошелестев дождем бамбуковой занавески, а хозяйка еще некоторое время наблюдала за тем, как Ричард лежит и не шевелится.
– Дисциплина – это хорошо, – наконец сказала она. – Проходи, девочка. Только обувь сними.
Я вслед за ней прошла в крошечную комнату, устланную и завешанную пестрыми коврами. Польская стенка была забита хрустальными вазами и фарфоровыми статуэтками, у стены стояло старое пианино, над ним висел портрет Есенина с трубкой. Красные плюшевые занавески, красные плюшевые кресла, диван, журнальный столик, горка в углу.
«Вот и коробчонка», – подумала я и села на диван рядом со Шкариком.
– Ждите! – сказала дама и уплыла в соседнюю комнату. Вернулась она оттуда, неся в жирных, жабьих лапках картонную коробку, обтянутую тем же красным плюшем. Поставила перед нами, открыла: – Выбирайте.
В коробке теснились флакончики и коробочки с духами. Я наклонилась над ними, прикрыла глаза, повела носом. Сразу заломило в висках, словно вся вавилонская толпа заголосила на разных языках, каждый о своем. В носу зачесалось, в глазах закипели слезы, я не сдержалась и чихнула.
Я с детства не переносила запаха духов – слишком резкий, он колол мне нос изнутри тысячей раскаленных иголок и вызывал ужасные мигрени. Потом я «переросла» и теперь от духов просто чихала как кошка, но моя бедная мама привыкла пользоваться парфюмом только вне дома. И папа, и дядя Степан дарили ей маленькие флакончики, которые удобно было носить в сумке.
А мама так любила духи! Если бы не я, она, наверное, жила бы, одетая в свое цветочно-фруктовое облако, и была счастлива. Она любила душиться на ночь. Иногда вечером мама заходила ко мне и спрашивала:
– Гло, можно я капну вот этого на запястья? Тебе не будет плохо? Только не ври! – И она проносила рядом со мной флакон.
– Нормально, мам.
– Врешь. Я вижу, что врешь. Ладно, в другой раз…
Превозмогая шум в голове, я еще раз повела носом над коробкой и учуяла запах, выделявшийся среди остальных необыкновенной свежестью, грозовой свежестью, только не страшной, а как сад после дождя – мирной, нежной, светлой.
Я выхватила из коробки тяжеленький флакончик с темной, блестящей крышкой и сказала:
– Вот это.
– Губа не дура. Армани, – проквакала нарядная жаба и назвала цену.
Мне не хватало где-то четверти, Шкарик добавил, и я протянула деньги даме.
– Так я не поняла… – Жаба удивленно дернула головой, и проявился четвертый подбородок. – Девочка, что ли, платит?
– Подарок маме. Вы не беспокойтесь, это мои деньги.
– Собак натаскивает, – пояснил Шкарик. – Мне бы столько за репетиторство платили…
– Ах ты, мой зайчик, – неожиданно просюсюкала женщина, сложив угрожающе-красные губы противной трубочкой. – А мой-то все – дай, дай! А она на свои деньги маме подарок! Хотя… Мой-то маленьким тоже был хорошенький… Ждите! – снова сказала она и уползла в свою сокровищницу.
Через минуту вынырнула, зажав в пальцах газовый шарфик, такой легкий, что он струился за ней по воздуху стаей блеклых бабочек – бледно-зеленых и розовых, словно материализовавшийся запах тех самых удивительных духов.
– В нагрузку. – Она разжала пальцы, и шарфик скользнул мне в ладонь. – Люби мать! Мать – это святое!
Шкарик, покряхтев, тоже купил флакон «Пани Валевска» и спрятал его во внутренний карман, как флягу с коньяком.

Вышли на улицу и сразу кинулись дышать – в наглухо закупоренной коробчонке с кислородом было не очень.
– Ну что, ты довольна? – спросил Шкарик.
– Да, спасибо вам, Андрей Викторович, вы мой спаситель. Деньги в воскресенье верну.
– Пустое. Давай провожу тебя к троллейбусной остановке, а то нам отсюда не по пути.

Дома никого не было, дедушка увез бабушку на дачу до сентября, а мама с дядей Степаном ушли гулять или в кино. Я оставила духи и шарфик на мамином трюмо и поскакала на площадку – меня ждали сегодня две собаки.
Вернулась я ближе к одиннадцати, но родителей все еще не было. Я переоделась в пижаму, откинула одеяло на диване, а сама пока улеглась с Ричардом и книжкой на полу.
В пустом доме было спокойно и тихо, только мамин кот сыто голосил на кухне, показывая, кто здесь хозяин. В раскрытое окно приливами вплывал вечерний ветер. Ричард похрапывал, лежа на спине, и его яйца победно сверкали в свете настольной лампы.
Я физически наслаждалась комфортом и покоем, но тут вернулись родители.
Я погасила свет, прыгнула в кровать и прикинулась спящей.
Мама с дядей Степаном, стараясь не шуметь, прошли к себе, шуршали и тихо хихикали, но тут мама восторженно, хоть и придушенно, запищала – нашла подарок.
– Степочка, какая прелесть! Спасибо!
– Это не я, это Гло, наверное…
Мама осторожно приоткрыла дверь в мою комнату, и я сказала:
– Мам, я не сплю…
Она включила верхний свет (была у нее такая дурная привычка) и вошла.
– Гло, это ты принесла?
– Да, мам. Это тебе. Нравится?
Мама подсела ко мне на диван, держа в руках и флакончик, и шарф.
– Да… Такие… такие милые… и странные… У меня никогда таких не было… Дорогие?
– Мам, это собачьи деньги, все по-честному. Хочешь, спроси у Федор Сергеича…
– А где взяла?
– У спекулянтки. Могу телефон дать. Только скажи, что ты от той девочки с собакой… У них, знаешь, все строго… Конспирация…
– Ты как твой папа… Мот, транжира, подарки без повода, сомнительные знакомства… – Мама расцеловала меня и ушла примерять шарфик.

Глава 37

После разговора с мамой голова моя перестала сбоить, и в ней немедленно созрел план, как наилучшим образом организовать трудовую деятельность.
«Вам хочется песен? – весело и зло думала я. – Что ж, их есть у меня. Вам чудес надо? Ладно, будут вам чудеса. Как в сказке – придется три чугунных посоха изломать, три пары железных башмаков истоптать, три просвиры каменных изглодать…»
Кошмарным сном промелькнули школьные экзамены, наступило лето, счастье.
Времени стало как бы больше, но прибавилось работы на конюшне. Теперь я не занималась со всеми собаками подряд, брала только самых трудных, почти отказников, почти под усыпление.
Мой план был прост.
На первом этапе я работала только с собакой, без хозяина, чтоб под ногами не путался и снова не сдвигал едва поправленную псу крышу.
Второй этап – дрессировка хозяина. То есть формально работа с хозяином и собакой вместе, но, по сути, на втором этапе я собиралась исправлять ошибки в поведении человека, которые привели к тому, что сорвалась его собака.
Ну и все. Спасибо, до свиданья, будьте счастливы, передача в руки инструктора по ОКД и ЗКС и дальнейшее светлое будущее уже без меня.
Я не собиралась готовить собак к выставкам и соревнованиям, моей единственной задачей была – как бы это сказать? – социальная адаптация клиента. Условно – чтобы собаку можно было спокойно провести по городу без намордника и поводка, чтобы собака охотно сотрудничала с человеком. А дальше пусть сами.
Разумеется, я не смогла бы справиться с этим в одиночку. Начнем с того, что мне некуда было привести чужого, агрессивного пса – не домой же тащить. Поэтому я поделилась своими мыслями с Гешей, и мы устроили военный совет.
– А ниче, – сказал Геша. – Ниче, покатит. Токо надо Юльку еще спросить, пусть нам все просчитает…
Юльку все теперь называли «наша красавица и конторская крыса» – она уверенной рукой вела дела конюшни и даже перепроверяла счета из парковой бухгалтерии. Бабай с нее пылинки сдувал.
Юлька пришла в Гешин кабинет с толстой клеенчатой тетрадью и детскими счетиками, с которыми управлялась ловко, как фокусник. Пощелкав пластмассовыми костяшками, исчеркав несколько тетрадных листов, Юлька солидно сказала:
– Ну что ж… На этом вы не обогатитесь, но в целом вполне рентабельно. Омар Оскарович вас пустит, я думаю. Он любит, когда люди дела делают, да?
Бабай нас пустил и выделил под наше дело кусок заднего двора рядом с котельной.
– Это хорошо вы придумали. Мне здесь большие собаки не помешают, я бы еще пару взял, чтобы как этот, да? – Он кивнул на Ричарда. – Он здесь только днем, а мне надо ночью. Ценных лошадей у нас нет, но в парке хулиганы, вандалы… Собаки не помешают.
И мы стали работать.
Дедушка помог со стройматериалами, Геша нанял пару близлежащих алкашей, и через несколько дней они отстроили нам просторный, прочный вольер с теплушкой.
Пансион был готов, осталось набрать воспитанников.

Одним из первых наших «студентов с пансионом» стал доберман по кличке Цезарь, большой, почти размером с Ричарда (70 см в холке), сильный и красивый пес четырех лет.
Его хозяин, Олег Юрьевич, высокий мужчина, похожий на заграничного киноактера – тяжелый подбородок, печальный взгляд, хорошо сшитый костюм, – был таким же элегантным, как и его пес, отличался спокойным характером и мягкими манерами.
С Цезарем он допустил только одну ошибку.
До трех лет красавчик-добер был домашней собачкой, любимцем и баловнем семьи, добродушно полаивающим на гостей, и только. Но потом какой-то умник открыл Олегу Юрьевичу глаза. «Ты что?! – сказал умник. – Ты гробишь собаку! Доберманы – безжалостные и свирепые псы, выведенные для личной охраны! Надо использовать его по назначению, а то пропадет!»
Тот же умник объяснил, что специально заниматься с такой собакой не надо (ага, инстинкт все подскажет), надо только научить ее не доверять чужим.
Так Цезарь попал в ад.
Олег Юрьевич имел множество приятелей, жил открытым домом, у него часто бывали гости. И каждый из них был вовлечен в заговор против одной несчастной собаки.
Вместо привычных ласковых слов Цезарь получал шлепки и пинки, вместо лакомств – горькую гадость. На улице было не лучше – незнакомцы швырялись камнями, норовили перетянуть его хворостиной, ремнем или палкой.
Цезарь был спокойной собакой с сильным характером (в хозяина, наверное). Он не стал ни подлым, ни трусливым. Он стал защищаться (ну да, за что боролись…).
Когда пес на прогулке в очередной раз огреб пластиковой канистрой по морде от незнакомца, как бы просто шедшего мимо, он порвал его на тряпки, хозяин и глазом моргнуть не успел.
Выложив приличную сумму за то, чтобы эти тряпки снова сшили в человека, Олег Юрьевич, хоть и был мужчиной небедным, задумался над тем, правильно ли он дрессирует свою собаку.
Однако жизнь невозможно повернуть назад и время ни на миг не остановишь.
Когда сам Олег Юрьевич решил отшлепать Цезаря газеткой за какую-то мелкую провинность, пес набросился на него и серьезно изорвал бедро.
– К нему невозможно подойти, – грустно рассказывал Олег Юрьевич. – Он все время рычит, даже во сне… Кошку съел на улице… Я не шучу, живую кошку – схватил за хребет, подбросил в воздух, поймал, прожевал и проглотил… Как удав… – Олега Юрьевича передернуло. – А у меня дети, вы… ты понимаешь. Не знаю, что делать…
Тот же умник, посетовав, что приятелю досталась собака с дефектом психики, посоветовал Цезаря усыпить. Не знаю, почему Олег Юрьевич этого не сделал – может быть, потому, что пес был действительно породистый, с княжеской родословной, и стоил примерно с маленький свечной заводик, а может, совесть проснулась. Он позвонил мне и теперь вот, при личной встрече, рассказывал о своих бедах, с некоторым изумлением поглядывая на меня сверху вниз – я сидела на земле, вытянув ноги и опираясь спиной о ствол дерева.
– Снова – здор&#243;во, – сказала я, – что же вы ко мне-то пришли? Один дурак чуть вам собаку не загубил, а вы снова неизвестно к кому… Почему не в клуб? Там же знающие люди…
– Конечно, после этого случая я пошел к специалистам, – тонко улыбнулся Олег Юрьевич, – но в клубе мне дали ваш… твой телефон… Он у них там прямо на столе лежит, под стеклом.
– Ну, хорошо. – Я шевельнулась, и Цезарь тут же потянул в мою сторону, судорожно залаял прямо в лицо.
– Цезарь, фу. – Олег Юрьевич дернул поводок, но я сказала ему:
– Оставьте, не надо, – и заговорила с Цезарем: – Что ты кричишь, собака? Кто тебя обидел? Я тут сижу спокойно, никого не трогаю, колбаску вот ем. – Я достала пакетик из кармана, пошуршала. – Кстати, колбаски хочешь?
Пес зашелся в лае.
– Ну, не хочешь – как хочешь, а я поем. Вкусная колбаска! Прекрасная колбаска! Ве-ли-ко-леп-ная колбаска! – Я ела из пакетика и наблюдала за собакой, а Цезарь, замолчав, чуть наклонив в сторону точеную голову, внимательно наблюдал за мной. – Хорошая колбаса. Может, все-таки съешь кусочек, м-м? – И я похлопала себя по коленке. – Иди, поешь.
Пес сделал шаг назад, снова залаял.
– Зря, – не сдавалась я, – хорошая колбаса на дороге не валяется. На дороге валяется плохая колбаса, ее нельзя есть. А это – очень хорошая колбаса, видишь, я ем? Вку-у-усно… Иди сюда, дуралей.
Цезарь подошел, лег ко мне на колени, обнюхал лицо, руки, взял подачку. С первым пакетом он справился быстро, а когда я полезла за вторым (у меня всегда была запасная обойма), упреждающе зарычал.
– Не скандаль. Всего лишь добавка, ничего страшного. Вот и молодец, вот и хорошо… Хороший мальчик Цезарь. – Я погладила пса по груди, по морде так, чтобы он все время видел мою руку. – Молодец. Полежи спокойно, отдохни.
Цезарь, доев колбасу и обнюхав оба пакетика, завалился на бок, упираясь мне затылком в живот, сладко вытянул вверх передние лапы и прикрыл глаза. Я осторожно почесывала ему бок.
– Поразительно, – сказал Олег Юрьевич. – Мне говорили, но я… сомневался… Он даже ко мне теперь так не подходит…
– А что же ему к вам подходить, если вы – главный клоун в этом цирке?
– Что это значит?
– Присаживайтесь, поговорим. Садитесь, тепло. Вот, возьмите куртку, чтобы не испачкаться.
Это у меня был новый способ наводить мосты со взрослыми – я усаживала их на землю, как индейцев. Во-первых, это несколько выбивало их из колеи, они терялись, забывали заготовленные фразы (у взрослых всегда есть заготовленные фразы), и с ними можно было нормально разговаривать. А, во-вторых, нивелировалась разница в росте, и это тоже было нелишним.
Олег Юрьевич с минуту не мог решиться, но потом сел, аккуратно поддернув брюки.
– Ну-с, – произнес он, чуть смущаясь, – мне говорили, ты много спрашиваешь…
– Почему вы водите Цезаря без намордника?
– А… Ну… Я, наверное, еще не привык… С ним раньше никогда не было хлопот…
– Собаку обучали раньше?
– Да, в клубе… Он прошел какой-то курс… Общий курс, да? Я не знаю, жена водила. Я не понимаю, как так получилось… Не понимаю! – горячо заговорил он, уставившись на верхушки деревьев. – Я спрашивал у знакомых, мне сказали – все так делают… Чтобы собака к чужим не шла… Бывает, что собаки становятся слишком злобными, но на хозяев все же не замахиваются… Скажите мне, может ли быть, что у Цезаря действительно нелады с психикой?
– Да не похоже… Вот слушайте. Вы кем работаете?
– Я работаю в министерстве, – сдержанно ответил Олег Юрьевич. – А при чем здесь?..
– Ни при чем, просто для примера. Ну пусть бы вы работали поваром, да? Вот представьте: вы приходите на работу, а ваш начальник неожиданно дает вам леща, коллеги подсыпают тараканов в суфле, официант ставит подножку, а публика начинает швырять в вас корзиночками с кремом… Понимаете? Все, в сущности, невинно, каждый из этих поступков можно посчитать злой шуткой, и вы бы сами, может быть, потом посмеялись, если бы вам все объяснили. А если бы не стали объяснять, если бы так – каждый день? На улице, на работе, дома? Как? Понравилось бы?
– Я понял. Спасибо. Эх, бедняга Цезарь… Бедный мальчик. – Олег Юрьевич потянулся, чтобы погладить спящего пса по крупу, но я остановила его:
– Не надо, не сейчас. Пусть поспит, он устал… от этих ваших шуток. Вы, кстати, правы, так делают. И гадость какую-нибудь горькую собаке подбрасывают, чтобы не брала с земли, и камешками швыряются, чтобы отвлечь от прохожих, но не устраивают общую травлю… Да вы еще не хвалили его небось? Просто стояли и смотрели, как пес с ума сходит?
– Не хвалил, – признался Олег Юрьевич. – Но я не знал! Мне не сказали, что надо…
– Ну вот. И дальше – Цезарь жил себе поживал в светлом, добром, безопасном мире, и вдруг мир свихнулся и атаковал его… А спрятаться негде, родной хозяин – и тот с газетой наперевес…
– Мир свихнулся… Да ты философ…
– Я конюх. Хорошо. Я его возьму. Вы знаете мои условия?
– Да, мне сказали примерно. – И хозяин Цезаря полез за бумажником.
– Я не об этом. Я о схеме, порядке занятий. Цезаря от вас я заберу недели на две, на три, как пойдет. Но потом вы должны будете заниматься с ним еще около двух недель под моим присмотром. Каждый день. Если у вас нет на это времени – извините, я не стану работать с вашей собакой.
– Я найду время. И что, он после этого станет прежним?
– Прежним он никогда уже не станет, так не бывает. Но он станет вполне управляемым псом. Ну а станет ли он любящим и все такое, это уже только от вас зависит.
– А… я смогу его навещать?
– В течение первых двух недель лучше не надо, но я буду вам звонить, если хотите, докладывать обстановку.
– Я был бы вам признателен… А как с оплатой? Сейчас или… по факту?
– Вы можете заплатить сейчас половину, за две недели работы плюс содержание. А остальное – по факту.
– Я лучше заплачу за месяц… Сомневаюсь, что вы за две недели… что ты справишься так быстро. Хотя… – Он снова посмотрел на спящего пса. – Не знаю, что и думать. Как у тебя это получается? Тебя что, совсем собаки не кусают? Никогда?
– Кусают. Зимой вот черный терьер за локоть прихватил – думала, умру, так больно. Он молоденький совсем, года полтора, заигрался… Потом почуял – что-то не то, а у меня уже слезы из глаз – а я не плакса, поверьте. Отпустил, извинялся еще полчаса…
– Извинялся? Ты меня прости, но мне кажется, ты выдумываешь. Нехорошо собак очеловечивать, собака – это все же зверь… И что? Ты его хоть наказала?
– Извинялся – скулил вприсядку и лицо вылизывал. Наказывать не стала – не за что было. Сказала: «Больше так не делай, мне больно». Повторила несколько раз, он запомнил слово. Это полезно, с большими собаками и лошадьми, чтобы они знали это слово. И я собак не очеловечиваю, я-то как раз от них не жду невозможного. Не жду, что собака будет поступать так, как мне хочется, пока я ее не научу. Но отношусь по-человечески, да. Я же человек, не зверь. Могу и подумать, прежде чем драться лезть.
«А вы с вашими наказаниями у меня уже вот где», – подумала я, но вслух сказала:
– Извините, но мне пора идти. Если вы согласны, то вам нужно самому отвести Цезаря на новое место, чтобы он меньше беспокоился.
– Согласен. Вот деньги за месяц, хватит столько?
– Минуточку, я только собаку подниму. Цезарь, дружище, просыпайся. – Я погладила его по морде, подула в нос. Цезарь открыл глаза, посмотрел на меня сонно, добродушно. – Вставай, поднимайся, рабочий народ. – Я легонько подтолкнула пса, он сразу вскочил, стряхивая сон, и глаза из ясных снова стали мутными, как две медузы, выброшенные на берег. Пес огляделся неуверенно, как пьяный, и на всякий случай зарычал.

– Ну как? Не кидался он на тебя? – спросила я у Геши, который без меня кормил Цезаря завтраком.
– Не. Затюканный какой-то он, мал&#225;я. Не кусается, только брешет. И брешет как-то непонятно – в никуда. На сетку не сигает, в углу не ныкается, стоит посреди вольеры и брешет, как тузик. Я говорю: Зорька, хорош брехать, ща поляну накроем, завтракать сядем. Захожу, такой, а он дальше брешет. Не на меня, а так… Но не тронул, каши похавал нормально, а ты говорила вроде, отучали его у чужих брать?
– Да не отучали, а так, одно горе… Мама сказала, у него невроз, нужны физические нагрузки и свежий воздух…
– Ну тут этого добра… Чисто дом отдыха «Ленин в Горках»…
– С нагрузками – жопа. Не знаю, что и придумать. Отпускать его с поводка нельзя, он реально затюканный, твоя правда, на подзыв подходит через раз, да и вообще, чего от него ждать – неясно. На поводке я с ним, понятно, не набегаюсь, доберы – они резвые, как гепарды…
– А с конякой погонять?
– Так я тебе говорю – его не отпустишь одного, даже в наморднике. Удерет куда глаза глядят, а глаза у него в разные стороны глядят. Пока. Ну и вспомни, даже Ричарду в первый раз от Зоськи досталось, а уж этого… Точно копытом словит… А это не тот результат.
Мы сидели на завалинке (Геша выкупил спиленный ствол у «санитаров леса» – парковых рабочих; мы оба любили сидеть низко да и скучали по нашей давно прибранной со двора куче бревен) и с завистью поглядывали на Цезаря, лежащего на прохладном бетонном полу вольера да еще и в тени навеса – лето было жарким.
– А вчера Чача отчудил, пока вы ездили, – лениво сказал Геша. – Я выхожу, такой, на двор, а он лежит в корыте – ну, я кухню мыл и корыто с водой на дворе оставил, а он залез туда и лежит, чисто крокодил волосатый, морда на бортике довольная такая, хвост навыпуск… Так я им устроил банный день, обливал из шланга и его, и Зорьку…
– Ты поосторожнее с Цезарем, тут же дети бегают, мало ли что ему в башку вступит…
– Так я сказал шпингалетам с младшей группы – к собаке не подходить, у нее это… психическая травма… В смысле, сказал, психическая собака, кто подлезет, сам лично ноги выну… О! Я придумал! Надо велик. Давай велик на двоих купим, токо нормальный, «Салют», без этой сраной рамы… И будешь собак гонять заодно. Как тебе такое предложение?
– Геша, ты гений, – сказала я тихо, но с чувством. – То, что надо.

– Да не переживайте вы, все с ним нормально… Мы ему велик купили, гоняет каждое утро, доволен, как слон… О, вот она пришла, щас дам ее.
После тренировки я зашла к Геше и застала его болтающим по телефону. Он протянул мне трубку:
– Мал&#225;я, это хозяин Зорькин…
– Здравствуйте, Олег Юрьевич, – сказала я.
– Цезарь ездит на велосипеде? – недоверчиво спросил он.
– Да что вы, он же не цирковой медведь. Бегает за велосипедом каждое утро с большим удовольствием. Четыре километра по набережной до другого конца парка, там немножко занимаемся – я их вместе с Ричардом, моим немцем, гоняю. Потом назад, жару он пересыпает, потом на площадку ходим. Пес прекрасный, снова внимание стал держать, общие команды выполняет идеально. К окружающим излишней агрессии не проявляет. Думаю, через неделю сможете его забрать.
– Правда? Так быстро?
– Ну, если хотите, можете оставить пока, но в этом нет необходимости.
– Нет-нет, я с удовольствием… Без Цезаря дом совсем не тот, и дети скучают…

После первых утренних пробежек Цезарь стал выправляться. На второй или на третий день, когда я уложила его отдохнуть, а Ричарду бросила «апорт», Цезарь, оставшись на месте, стал поскуливать и вилять куцым хвостишкой.
– Что, тоже хочешь? Ладно, апорт! – Я бросила палку и отпустила пса, подумав, что он устал после пробежки и я в любом случае смогу его догнать.
Но Цезарь послушно принес палку и стал просить еще поиграть с ним.
Хотя нет. Он, в отличие от Ричарда, не считал это игрой. Цезарь выполнял все команды безукоризненно и четко, как автомат, словно этой безупречностью исполнения простых и знакомых вещей мог сдержать хаос, один раз уже охвативший, опрокинувший его мир.
Я стала потихоньку отпускать его с поводка в парке, но каждый раз, когда видела приближающихся людей, брала пса за ошейник.
Как показала практика, это было излишней предосторожностью – если Цезарь слышал команду «рядом», он шел рядом, хоть стреляй в него. Первое время он еще реагировал на внешние раздражители вроде белок, птичек, шума, но когда понял, что от него требуется, ничто не могло отвлечь его.
Он обладал редкой для доберманов уравновешенностью и выдержкой, команду «место» держал не хуже Ричарда. С Ричардом они поладили, хотя два матерых пса, практически одногодки, могли и передраться.
Они работали парой на задержание и многому научились друг у друга. Методы атаки у них были совершенно разные, но они слаженно загоняли Тараса, как лайки – медведя. Тарас потом жаловался, что Цезарь норовит ущипнуть его через ватник, добраться до живого, тогда как Ричард, наоборот, хватает аккуратно, чтобы не прикусить. Зато Ричард любил сбить Тараса с ног и повалять как следует.
Через неполных три недели у Цезаря, которого хвалили, облизывали, чистили жесткой банной рукавицей и давали иногда покусать большого, вкусного Тарасика, сфокусировался взгляд и прошла привычка истерично облаивать только ему видимых призраков. Он даже позволял себя погладить нашей конюшенной мелюзге (правда, все еще под моим присмотром). Дети, наслушавшись ужасов от Геши, жалостливо приговаривали, наглаживая пса: «Бедненький Зорька, ты уже выздоровел? Не бойся, тебя здесь никто обижать не будет…»
На собачьей площадке он не реагировал ни на мелких собак, ни на людей.
Я, посмеиваясь, говорила Геше:
– Тут ко мне подходят всякие с площадки, спрашивают: «Ну как? Как там твои монстры? Никого не порвали?» А мне и рассказать нечего… У меня на все один ответ: «Да чего вы, нормальная собака…» Ну правда, Геша, вспомни – вот Джерри был, черныш, – нормальный? Нормальный. А Фарух, кавказец, уж про него хозяин рассказывал и то, и это, и с лопаты кормит… И что?
– Да мал&#225;я, забей на этих всех, оно тебе надо? Людям же не интересно по правде, они любят всякое пострашнее… Сами себя, блин, накрутят, а потом не знают, куда от себя сховаться… Забей. Делай себе свое….

За Цезарем Олег Юрьевич приехал в джинсах и черной футболке – готовился снова сидеть на земле, наверное.
Цезарь прыгал вокруг него как заяц, повизгивал и лез целоваться.
– Не ругайте, – предупредила я, но в моих советах никто не нуждался.
Олег Юрьевич и сам растроганно обнимал пса, приговаривая:
– Мой маленький… А соскучился…
– Прогуляемся? – предложила я.
Мы шли по парковой дорожке, собаки рыскали кругами, время от времени подбегая и показываясь.
У самого пляжа хозяин Цезаря, покосившись на меня, тоже снял мокасины. Мы брели по горячему песку босиком и беседовали.
– Концепция изменилась, – сказала я, и Олег Юрьевич скупо улыбнулся, давая понять, что тоже слышал этот анекдот. – Вы с Цезарем больше не нуждаетесь в моих услугах, вам нужен другой дрессировщик. Деньги за последние десять дней я верну.
– Почему? Что случилось?
– Да ничего такого не случилось. Цезарь успокоился, и знаете, он более чем послушный пес, общий курс вы можете хоть сейчас сдавать, если хотите. Но характер его изменился. Я не знаю, в чем причина. Может быть, это ваш адский цирк так на него повлиял, а может быть, пес просто заматерел и стал проявлять рабочие качества, свойственные породе… Мы тут позанимались немножко с фигурантом… И Цезарю понравилось. Понимаете… Вот Ричард, – я указала на немца, который, высоко задирая голову, тащил из воды палку в бороде водорослей, – он пес не агрессивный. Ему очень хороший повод надо дать, чтобы он напал… То есть он наблюдает и не допускает. А Цезарь пресекает безобразие. Превентивно. Он – педант.
– Педант? Ну, вы скажете… – Олег Юрьевич рассмеялся.
– Педант. Ему нравится, чтобы везде порядочек был, чтоб никто не шумел, руками не махал, ничего такого… А ведь вряд ли весь окружающий мир согласится ходить строем по капризу пусть даже и такого симпатичного пса, так? Вот вам и нужно сейчас направить его способности в нужное русло… У меня есть одна знакомая, Катя, которая могла бы обучить Цезаря защите, охране немножко шире, чем предлагает стандартный курс ЗКС. Может быть, вам это покажется лишним…
– Нет-нет, это очень интересно, продолжайте…
– Так вот, главное – правильно выбрать дрессировщика. Если пса начнут злить, то охранник-то у вас будет хороший, но как друг семьи, извините, собака будет потеряна. А Катя, она все мягко и аккуратно сделает, так, что Цезарь будет работать «с холодным носом», и в свободное от работы время вам не придется держать собаку на расстоянии от детей, знакомых… Цезарь будет работать только по команде, понимаете? Одна беда – к Кате ездить далеко, за город…
– Это пустяки, у меня машина…
– Хорошо. Я вам телефончик сейчас запишу, вы отзанимаетесь интенсивно, сколько она там скажет, а потом будете ездить раз в неделю, чтобы собаку повеселить и в форме держать… И не позволяйте больше никому его дразнить. Может плохо кончиться. И еще – у вас дети какого возраста?
– Пять и восемь лет.
– Надо научить их относиться к Цезарю с уважением, не донимать… А Цезаря надо научить их слушаться. Нельзя, чтобы дети боялись его, но и собака не должна давать для этого повод. Проконсультируетесь с Катей, как лучше все это устроить, хорошо? Не забудьте, это очень важно…
– Хорошо. Спасибо вам… тебе… Я все сделаю.
– Ну и все тогда. Вот сдача. – Я достала из кармана конверт с деньгами и протянула Олегу Юрьевичу.
– Сдачу можешь оставить себе, – пошутил он.
– Да спасибо. Мы не бедствуем. Сейчас следующую собачку возьмем…
– Я серьезно, Слава. Цезаря не узнать, я так рад, что… все хорошо кончилось, и вам очень признателен… Оставьте деньги, это пустяки.
Я не стала спорить, свистнула Ричарду, прибежали обе собаки, мокрые, морды в песке, внимательно уставились на нас.
– Всего хорошего, Олег Юрьевич, – сказала я и взяла Ричарда за ошейник.
Цезарь явно собрался увязаться за нами.
– Мне его придержать пока? – спросил Олег Юрьевич.
– А, пускайте. Он далеко от вас не уйдет, вон как соскучился, просто проводит нас немножко. – И я пошла обратно к парку в сопровождении двух собак.
Метров через двадцать Цезарь остановился и сел.
– Ну что, Зорька? Прощай, будь умницей. – Я погладила пса, достала из кармана конверт с деньгами, скатала в тугую трубочку, сунула собаке в пасть. – На, отнеси ему, – я указала на Олега Юрьевича, – отнеси! Давай!
Цезарь помчался к хозяину, а мы с Ричардом направились к конюшне.
Ну не брала я чаевых.

Глава 38

Дня через три, не успела еще хлорка выветриться из отмытого вольера, позвонил Федор Сергеевич:
– Славочка, ты занята сейчас?
– Вот только что объект сдали…
– И чудненько. Тебя тут искал человек… Кавказец у него пошаливает. Возьмешь?
– А что за человек?
– Поди ж ты!.. Про собаку она не спрашивает…
– На собаку я сама посмотрю. А хозяева… Вы же знаете, есть такие, с которыми не имеет смысла связываться.
– Не видел я его, девонька, созванивались. Завтра будет на площадке, к четырем…
– Хорошо, я подойду.

На площадку я пришла в начале пятого, сразу увидела рыжего кавказца, повесившего нос, и его хозяина, разговаривающего с Федором Сергеевичем. Подходить не стала, решила сперва присмотреться.
Снулый вид кавказца ни о чем не говорил – это марка, фирменный стиль кавказских овчарок – при великолепной молниеносной реакции выглядеть угрюмыми, сонными увальнями.
Мне сразу не понравилось, что пес неухоженный – шея и грудь в колтунах, как в орденах, «штаны» тоже свалялись войлоком. Не дает себя вычесывать? Или хозяин ленится? Ага, собака еще и засиженная – сближение скакательных суставов. Значит, все-таки хозяин – лентяй.
Я отпустила Ричарда побегать, а сама подошла поближе, держась за спиной Федора Сергеевича, – поглядеть на лентяя-хозяина и послушать, что он там поет.
Песни эти были мне знакомы.
Вторая после «симпатичных медвежаток» причина, по которой люди заводят кавказца, – добрать авторитета. Ну как же – боятся, значит, уважают.
И сейчас рыхлый, как кусок сырого теста, мужчина с круглой, потной лысиной жаловался Федору Сергеевичу на то, что его Балхаш порвал того и этого, что соседи вызвали милицию, что пса чуть не пристрелили, но он, хозяин, дал взятку.
Конечно, он не жаловался. Он хвастался. Показывал искусанные запястья. Надувшись от гордости, рассказывал, как проучил своего Балхаша скалкой, привязав к батарее. Но Балхаш, могучая скотина, вырвал стояк – хорошо, лето.
Балхаш при этом был без намордника – поводок, строгач (а строгач кавказцу – мертвому припарки).
Случай был печальный, но безнадежный. Самый простой способ сорвать псу крышу – показательно наказывать его за агрессию, но тишком эту агрессию поощрять.
Собака не знает, что делать: когда она поступает так, как хочет хозяин (а все собаки это чувствуют), ее наказывают; когда она «ведет себя хорошо» – хозяин недоволен. Более того, крупных и сильных собак часто заводят слабые люди. Человек видит свою слабость перед миром и заводит крупную собаку, ему льстит, что с собакой его боятся, он поощряет агрессивность животного, а вот заняться воспитанием и дрессировкой он не может, он просто-напросто слабее собаки. Обычно это мужские игры. Женщинам проще. Иногда они позволяют псу себя опекать, охранять. Далеко не идеальный вариант, но есть возможность построить вполне мирные отношения. Мужчины же не оставляют попыток забить собаку, показать, чьи в лесу шишки. Но шишки в лесу того, кто сильнее, так что слабовольному, но жестокому хозяину достается только на орехи.
«Интересно, зачем он ищет дрессировщика? – подумала я, слушая хвастливые враки рыхлого. – Чтобы говорить потом: с моим Балхашем никто не может справиться, вот и у специалиста ничего не вышло?»
Конечно, у специалиста ничего не выйдет. Хозяин этого не допустит. Нормальный, спокойный пес ему не нужен, ему нужен зверь.
Все было ясно. Рыжего Балхаша жаль, но я от него откажусь.
Я подошла, поздоровалась с Федором Сергеевичем, дала Балхашу понюхать ладонь.
Рыхлый сразу дернул поводок на себя и заорал:
– Девочка, ты больная?! Уйди, укусит!
– Это наша Славочка, – мягко сказал Федор Сергеевич. – Ее-то мы и дожидались.
– Ее? Да вы что? Вы с ума сошли!.. Мой Балхаш ее пополам перекусит… Нет, это несерьезно…
– Я извиняюсь, но вы же сами ее искали, настаивали…
– Так я думал… Мне сказали – девочка, но я думал девочка лет восемнадцать—двадцать… А эта детсадовка… Ну что вы… Я же не убийца, в самом деле… Отвечать потом…
– Ладно, Федор Сергеевич, я пойду тогда…
– Иди, иди, девочка. Я удивляюсь вашему легкомыслию, Федор Сергеевич. Как вы могли подумать, что я доверю моего Балхаша ребенку? Не каждый взрослый может…
– Я извиняюсь, – сказал Федор Сергеевич рыхлому и обратился ко мне: – Славка, у меня помимо этого есть разговор.
– Хорошо, я подожду.
Я забралась на платформу, рядом с которой стоял Федор Сергеевич, и стала наблюдать за Ричардом, краем уха слушая неуемный зуд рыхлого, повествующего о кошмарных выходках своего Балхаша.
Ричард, играючи, боролся с пестрым среднеазиатом. Рычание становилось все более грозным, и я посвистела псу. Знала, что разгоряченные кобели могли увлечься и затеять нешуточную драку. Ричард подбежал, улегся рядом, тяжело дыша и поглядывая на меня с веселым самодовольством, мол, видала, как я этого, он меня за холку, а я его так жопой отодвинул и за горло… ну, почти уже схватил…
– Видала, – усмехнулась я, потрепав собаку за ушами. – Ты у меня бое-е-ец…
– А ты что об этом думаешь, Славочка? – спросил Федор Сергеевич.
– Что? Простите, я не слушала. О чем?
– Товарищ решить не может, что ему с кавказцем делать. – То ли Федор Сергеевич устал от болтуна, то ли спросил меня из вежливости. Мне, впрочем, было все равно, и я сказала рыхлому:
– Продавайте собаку. Она вам не подходит. Не справитесь.
– Что?! – возмутился он. – Наглость какая… Наглая какая девка… Уж не знаю, Федор Сергеевич, кем она вам приходится, но вы… Ну надо же, соплюха… Сопля! Сопля зеленая!
– Слышишь, маша, ты за соплю сейчас ответишь. Налью как богатому, понял? – Дядя Жора подошел на мягких лапах, незаметно.
– Не понял… – испуганно пробормотал рыхлый.
– Язык на привязи держи, целее будешь. Так понял? Здорово, Славка. Че за дела? Теленка сторговать не можешь? А ну-ка, ну-ка… – Он наклонился, упираясь ладонями в колени, стал разглядывать Балхаша.
Обоих – пса и дядю Жору – я видела в профиль и невольно улыбнулась, отметив сходство. Крутолобые здоровяки с обманчиво сонным выражением лиц (или морд?), оба тяжелые, в теле, слишком спокойные, чтобы не представлять опасности.
– А чего? – сказал дядя Жора. – Я бы взял. Подходящий цуцик. А, Славка? Че скажешь?
– Дядь Жора, он вам не подходит.
– Нет, ну наглая, как обезъяна, – злорадно рассмеялся рыхлый.
– Никшни. Чего, Слав? Чего это не подходит?
– Кавказцы – серьезные собаки. С характером. Вы если его хоть пальцем тронете, он вам голову откусит сразу.
– Не, ну сколько можно попрекать?! Не, ну нормально? Сергеич, я тебя спрашиваю! Ну, накосорезил я, было, так я ж осознал!
– Дядь Жор…
– Молчи уже. Я ж к новой жизни переродился, другим человеком… А ты… И ты еще, волчья сиська, – обернулся он к Ричарду. – Ну че ты зыришь, я тебя трогаю?
– Отвернись, Ричард, – попросила я тихо, но Ричард не отвернулся. Дядю Жору он по-прежнему подозревал во всем и «зырил».
– Не, ну я не знаю! – продолжал голосить дядя Жора. – Гек! Гек, иди сюда!!!
Прибежал Гектор, сел рядом, поднял морду в ожидании дальнейших указаний.
– Ну скажи им, Гек, я тебя когда хоть пальцем? А? Вот свидетель. Тихо живем, скажи?
– Дядь Жора, так это – Гектор. У востоков характер совсем другой, и он же ученый пес. А этот… Он порченый, дядя Жора. У него хозяин… ну, сами видите. А кавказцев трудно… переубеждать, если они себе уже чего в голову возьмут.
– Ну… трудно… Чего это? Тебе – трудно? Кончай мне по ушам гулять. Ты ж возьмешься, научишь его? Мне подходит. Я беру.
Мы с дядей Жорой смотрели друг другу в глаза, мимодумно поглаживая каждый своего пса. Хозяин Балхаша обиделся, что на него перестали обращать внимание, и капризно сказал:
– Собака не продается.
– Да что ты? – обернулся к нему дядя Жора. – А я не гордый, я втрое плачу. Ну? – Неожиданно для всех он достал из кармана толстую пачку денег, свернутую в тугую колбасу и перетянутую черной аптечной резинкой. Сдернул резинку, поломал пачку, как колоду, расправил веером. Бумажки были фиолетовые, сплошь четвертаки.
Все уставились на деньги. Рыхлый – жадно, мы с Федор Сергеевичем – удивленно и встревоженно.
Ни один советский человек в здравом уме вот так деньгами искрить бы не стал. Понятно, уже никто не жил миллионером Корейкой, люди покупали себе всякое – дорогие магнитофоны, телевизоры, ковры, но давать повод стукнуть на себя куда следует в связи с нетрудовыми доходами (а это наверняка они и были) – нет, это было глупо.
Хозяин Балхаша сглотнул и назвал несусветную цифру.
Дядя Жора подошел к нему лениво, вразвалочку, отсчитал требуемую сумму в загодя подставленную руку, и в другой раз, и в третий. Потом отделил от пачки еще четыре купюры, плюнул, припечатал сверху. Спросил:
– В расчете?
Рыхлый кивнул.
– Славка, собачку возьми…
Я подошла, взяла поводок:
– Документы. Родословная, справки о прививках, продажу в клубе оформить.
– Завтра, – сказал уже бывший хозяин Балхаша.
– Сегодня, – сказала я. Мне не понравилось, как он стрельнул глазами в сторону. Я посмотрела на Федора Сергеевича.
– Я все проверю, Георгий Андреевич, помогу, – пообещал он.
– Ну и ладненько. Чего тянуть? Щас пойдем обмоем, конинки возьмем хорошей, – сказал дядя Жора, потирая руки.
– А… я не понимаю… Девочка у вас за главную, я вижу… Раз так… А Балхаша куда? – Рыхлый промокнул пот с лысины не первой свежести платком.
– Не кипишуй. Птичка моя мне поет, чтоб я важного чего не забыл. Славка, у тебя шизняк-то твой свободен? Заберешь пацана? – спросил дядя Жора.
– Заберу. Дядя Жора… – Я отвела его в сторонку, Балхаш сделал за мной шаг, как теленок. – Это хорошо, что вы его выкупили. Но он вам правда не подходит… Если бы со щенка… А так… Вы упертый, пес стопудово упертый… Будет у вас стенка на стенку.
– Не будет. Чего ты, Славка? Ну понравился он мне. Рожа – во, в три дня не обплюешь! Это ж вещь! Не скрипи, а? Помоги лучше.
– Действительно, Славочка, Георгий Андреевич ведь и собирался подобрать себе собаку, – вмешался Федор Сергеевич. – Гектор у него временно, мы так и договаривались. Вот и нашел подходящего пса. А Гека я заберу, как и обещал.
– А… Так и было, точно. Сергеич, ну ты ж не сразу Гека заберешь? Пока еще Славка Балхаша окоротит, а у меня самый сезон, двор пустой будет… – забеспокоился дядя Жора.
– Когда скажете, тогда и заберу, – весело прищурился Федор Сергеевич.
– Лады. Пойду я, бумажки сделаю…
– Давайте вместе поедем, Георгий Андреевич. Славочка права, скользкий тип какой-то, надо все проверить. Сейчас я два слова ей шепну…
– Благодарствую, Федор Сергеич. Подождем. – И дядя Жора отошел от нас.
– Славка, ты про деньги никому не говори, поняла? – наклонившись ко мне, тихо сказал Федор Сергеевич. – У Георгия Андреевича могут быть неприятности… А мы сдружились как-то…
– Какие деньги? – я вздернула бровь. – Не знаю, о чем вы.
– Мо-ло-дец.
Дядя Жора подошел к нам снова:
– Славка, слышь, ну собаку ты нормально доведешь? А то этот такое прогоняет… И башли тебе нужны, к слову?
– Балхаш! – позвала я.
Пес поднял голову, я его погладила.
– Ну, руку не откусил пока, дядь Жор, сами видите. Деньги есть, завтра разберемся, если что. Одно только, пожалуй. К нам сегодня ветеринар приезжает по лошадиным делам, я хочу его попросить посмотреть Балхаша. Что-то он слишком вялый. Может, от жары, конечно…
– А чего? Пусть посмотрит. На вот тебе. – Дядя Жора сунул мне несколько купюр. – Будет мало, скажешь. Ну, давай, до завтра тогда. А, Балхашка? – Он тоже погладил пса. – А? Зацени! И мне руку не откусил! – И, радостно заржав, ушел оформлять все бумажки на собаку, прихватив с собой Федора Сергеевича и Гектора.
А мы с Балхашем остались. Пес даже головы не повернул вслед своим хозяевам – бывшему и нынешнему, так и стоял, понурившись.
– Ну что, Балхаш, пойдем? – Я легонько потянула поводок.
Балхаш пошел за мной как ослик.
Так же безропотно пес залег в углу вольера. Я вышла и закрыла за собой дверь.
– Вечером покормим, когда прохладнее станет, – сказала я Геше.
Геша смотрел на Балхаша, сложив руки на животе, как деревенская бабулька.
– Это че это? В каком месте это агрессивная собака, я не догоняю? Сдается мне, это просто разжиревшая белка…
– Ну! Ты бы, Геш, его хозяина послушал, так уже бы в штаны наложил. Лев-людоед по сравнению с Балхашем чисто отдыхает.
– А. Так без хозяина он, наверное, не работает… а тоже чисто отдыхает. Как тот лев.
– Ладно. Не ворчи. Если окажется, что фамилия хозяина – Врунгель, нам же лучше. Меньше мороки.
– А и то.
Вечером, после тренировки, я принесла кавказцу тазик с кашей. Он поел, но спокойно, без фанатизма. Когда пес улегся на прежнее место, я устроилась рядом, вооружившись охапкой щеток и расчесок, и стала осторожно чесать ему шею и загривок. Он не возражал, вздохнул, зажмурился. Почесав пса между лопатками, я погладила его по спине, и тут Балхаш, резко рванувшись, ухватил меня за предплечье.
– Ты чего это? Ну-ка, пусти!
Балхаш чуть сильнее сжал челюсти. Он оживился, но взгляд был не злобный, а скорее любопытный, мол, а что ты будешь делать, если я не отпущу?
Я села поудобнее и расслабилась:
– Вот ты дура, Балхашка. Ну откусишь ты мне руку, и что? Кто тебя кормить тогда будет? Ты что, не знаешь, как больших собак кормят? Для этого обязательно две руки нужны, в одной – ведро, в другой – половник. И никак иначе. С одной рукой не справлюсь, будешь ходить голодный.
Балхаш разжал зубы и стал мести хвостом по полу – ему понравился мой голос.
– Эх ты, – сказала я, потирая след от Балхашиных зубов. – Обманули дурака на четыре кулака! Справлюсь и с одной рукой, половник ведь можно в ведре носить, а ты уши развесил! Ой, а уши-то где? Потерял?
Балхаш уже вовсю улыбался и вилял хвостом.
– Ну-ка, проверим, что у нас там от ушей осталось. – Я поплевала на носовой платок и непрофессионально полезла почистить им собаке ухо. Балхаш вытянул шею и застучал об пол задней лапой. – Да-а-а… Запасы гуано внушают… Это, значит, нормальным собакам чистят уши ватными тампонами, смоченными легким раcтвором перекиси… таксам уши чистят влажным полотенцем… А тебе что же, влажным одеялом чистить?
Я добила платок, слегка почистив рыжему и второе ухо, а потом мелко стала чесать ему самый кончик подбородка. Балхаш сперва вытягивал шею сколько мог, а потом перевернулся на спину и вытянулся во весь рост.
Когда пришел доктор, Балхаш так и лежал, упираясь в сетку передними лапами, раскинув задние, как препарируемая жаба, а я разбирала и вычесывала ему колтуны на груди.
– Здравствуй, Глория. Ну, и кто тут у нас?
– Здравствуйте, Владимир Викторович. Вставай, Балхаш, покажись.
Пес и сам уже перевернулся, встал на ноги и сонно поглядывал на нового человека.
– Что с ним? Не укусит? Не укусишь? – Владимир Викторович протянул собаке руку, погладил по плечу.
– Квелый он какой-то, и спина болит. Я погладила, а он меня за руку схватил. Но не тяпнул, просто придержал. Хозяин его хвастался, что скалкой пса охаживал…
– А, ну это часто с кавказцами… Лупят чем попало, придурки… Ну, стой, стой спокойно, я посмотрю… Намордник есть?
– Нету намордника. Можно бинтом зафиксировать…
– Не надо. Занервничает, забузит… Так попробуем. Ну-ка, придержи его. – Владимир Викторович стал ловко ощупывать пса.
Балхаш еще подергал головой, пытаясь то ли уберечь больное место, то ли показать нам, где болит, но его охлопывали и оглаживали с двух сторон, говорили ласковое, так что он расслабился и стоял смирно.
– Ничего страшного, сдается мне, просто ушиб. Если хочешь, привези его завтра к нам в академию, рентген сделаем. Прививки у него все?
– Не знаю. Завтра документы будут.
– Ага. Ну, послезавтра привози. Но я бы не беспокоился. Кровь я возьму сейчас, кал-мочу привезешь сама, посмотрим, как там у нас с глистами обстоит. Но я думаю – засиженный авитаминозник, вот и всех дел. Мышцы вялые, рыхлые, не в тонусе, сближение скакательных суставов, кожа сухая… Любимый букет, короче. Кормить, гулять, витаминки проколешь, я тебе все оставлю… Вот и весь секрет вечной молодости. Да, ушки пролечить придется. Хронический отит. Могут быть небольшие проблемы со слухом, но это временно.
– Спасибо, Владимир Викторович. – Я протянула врачу деньги.
– Брось, Гло, какие счеты между своими.
– Так клиент платит, берите.
– Клиент! Деляга ты маленький, – хмыкнул Владимир Викторович, дернул меня за косичку, но деньги взял.

После полуночи сквозь синюю, мягкую тьму, под фонарями, звенящими мошкарой, мы с Гешей шли вместе к набережной.
В конюшне дежурила Марина, а Геша направлялся на свиданку.
– Лето, че? – говорил он по дороге. – Женщина – она выгула требует. Чтоб на пароходе покатали, с огоньками, чтоб в пиджак завернули под утро. Они до этого сами не свои. Надо понимать.
Я вздохнула.
– Ты чего? – спросил Геша. – А хочешь, в воскресенье сходим, на речном трамвайчике прокатимся? Я тебе морожено куплю. А то вшпиливаешь опять с утра до вечера, как я не знаю кто… Надо ж и отдохнуть… культурно…
– А, Геш, не обращай внимания. Это я как вшивый о бане… Все про Балхаша… Вот что за люди, а? Наговорят о собаке всякого, а на самом деле… Знаешь, о чем я подумала? Хорошо, что я не средневековый рыцарь…
– А че так?
– Ну, представь. Вот я приезжаю на своем боевом коне, дым из ушей, воевать дракона. Весь город стонет и полон ужаса. Кошмарные слухи, кровавые сплетни. И я, уже вся такая готовая к страшной битве, подъезжаю к пещере, выкликаю дракона… а он не идет…
– Знаю я этот анекдот. «Биться – так биться. Только зачем же в жопу кричать?»
– Нет, Геш, я не об этом. – Я посмеиваюсь, анекдот смешной. – Ты дальше слушай. Вот, не дозвавшись дракона, захожу я в пещеру. И что вижу? Вместо ужасного чудовища – засиженного авитаминозника. Рахитичные крылышки, облезлая чешуя, сидит себе тихонечко, положив голову на груду золота и драгоценных камней, взгляд тусклый, уши больные… Я бы, наверное, весь город положила со зла, за то что своего родного дракона до такого состояния довели… И была бы после этого не герой, а тиран…

Глава 39

Первое время я выходила гулять с собаками очень рано, около пяти утра, чтобы Балхаш мог побегать без поводка, не пугая окружающих. Ну побегать – это сильно сказано. Балхаш перемещался неторопливой рысью. Геша, несмотря на мои увещевания, однажды попробовал погонять его с велосипедом, но Балхашу это не понравилось. Не пробежав и ста метров, он сел, плотно заякорился, и Геша полетел кувырком с велика.
Кавказские овчарки – собаки неспешные. Они не терпят, когда их понукают и торопят. Основные качества, необходимые человеку, работающему с этими собаками, – терпение и полная невозмутимость. Бить их нельзя, кавказцы от этого озлобляются, а память у них долгая.
Я часто слышала, что в горных деревнях на самом Кавказе пастухи воспитывают своих собак самым жестоким образом, бьют их арматурой (уж не знаю, где они берут эту арматуру в диких деревнях и почему не обойтись просто палкой?), но по моему глубокому убеждению, бить кавказца следует только в одном случае – если он на тебя напал, – и то будучи уверенным, что выйдешь победителем из этой схватки.
Поскольку я не имела физических данных для такого поединка, то предпочитала другие методы.
Балхаш охотно шел на подзыв – за подачку. Не то чтобы пес был прожорливым, ел он с достоинством и аккуратно, просто всегда был готов к приему пищи.
Особенно он любил сушки, за них был готов даже цыганочку танцевать. Кстати, «цыганочка» – единственная бесполезная команда, которой я его научила. Кроме сушек, пес очень любил всякие гигиенические процедуры – купание, вычесывание, растирание жестким полотенцем. Балхаша аж трясло от радости, волна проходила от кончика хвоста до самых плеч, в этот момент я командовала «цыганочка» и награждала собаку вредной сушкой; так и научился.
Остальным командам его учила не столько я, сколько Ричард. Видя, что мой паровоз-отличник каждый раз получает колбаску за все эти «сидеть» и «лежать», Балхаш решил не щелкать клювом, а быстренько освоить этот способ вымогательства.
Быстренько – в прямом смысле слова. Кавказцы медленные, но не тупые. Я не знаю других собак (кроме ротвейлеров, пожалуй), которые способны настолько же хорошо разбираться в ситуации и принимать самостоятельные решения.
Апортировка, любимое развлечение почти всего собачьего племени, Балхашу не нравилась. Сначала он ленился бегать за палкой, потом, когда все же стал, – не спешил ее отдавать. Рыскал в отдалении, пожевывая свою добычу.
– Балхаш! Неси ко мне, неси, – звала я, показывая псу таблетку колбасы.
Балхаш на радостях открывал рот, палка вываливалась, а пес бежал ко мне.
– Эх ты, балда рыжая. Смотри, как надо. Ричард, апорт!
Ричард уже привык собирать палки за Балхашем, но как-то раз до того наконец дошло, что от него требуется, он затормозил на полпути и вернулся за апортом, который Ричард уже тащил в зубах. Балхаша это не смутило. Палка была довольно большой, Балхаш вцепился в нее и загундел, давая понять Ричарду, кто здесь лишний.
– Давай, Ричард! Тащи его сюда! Тащи этого долдона!
Ричард, взрывая лапами землю от напряжения, потащил палку с висящим на ней Балхашем ко мне. Так собаки и принесли апорт вместе – рыча и пытаясь стряхнуть друг друга.
Ричард и Балхаш вполне мирно уживались, не дрались. Ричарду воспитание не позволяло, а Балхаш долгое время никак не проявлял характера.
Когда же кавказец пришел в себя и повеселел, начал он самоутверждаться не с Ричарда, а с меня.
Как-то раз я зашла в вольер, чтобы покормить Балхаша, протянула руку за тазиком, и тут кавказец на меня зарычал.
– Ух ты. Голос прорезался. Так что, ты есть не будешь? – Я снова потянулась к миске, и Балхаш рявкнул уже не шутя.
– Ладно. Не хочешь, как хочешь. – Я не поленилась сходить за ведром с кашей и, помешивая ее половником, встала у самой сетки. – Ну что, не одумался? Кашка-то – вот она!
Пес беспокойно засновал по вольеру. Я вошла, взяла тазик. Пес рыкнул, но уже не так уверенно.
– Сидеть! – сказала я. Балхаш сел, я бросила в него сухарик, ляпнула каши в таз, на самое донышко, поставила рядом с собакой. – Можно, Балхаш!
Балхаш, моментом вылизав кашу, разочарованно посмотрел на меня – и это все?
– Добавки? Давай миску.
На этот раз он без звука отдал мне посудину, но я все равно докормила его в несколько приемов и еще дней пять после этого развлекалась тем, что добавляла ему каши до того, как он доест, забирала миску и кормила его с рук и разве что сама не ела оттуда же.
Пес еще подвзрыкивал местами, но скоро понял, что охранять от меня еду не рационально, поскольку все происходит вполне по-божески – чем охотнее тазик отдаешь, тем больше еды получаешь, и теперь я спокойно могла выковырять даже полупроглоченную сушку у него изо рта.
Потом был еж. Балхаш с Ричардом нашли его в парке, бедняга сразу же свернулся в тугой, сердитый шарик, но ему это мало чем помогло – клыки у обоих псов были гораздо длиннее ежиных колючек.
Ричард хватал колючий мячик, увлеченно подбрасывал и катал лапами, пока не подоспел жаднюга кавказец. Балхаш отнял ежа и, похоже, не собирался расставаться с добычей.
Поскольку до команды «фу» у нас еще всерьез не доходило, я просто подошла и сказала: «Дай». Балхаш глухо зарычал на меня сквозь ежа и бочком отбежал в сторону. Я показала ему кусок колбасы, но еж-то куда интереснее и наверняка вкуснее. Балхаш и не подумал приблизиться.
Пришлось пойти на крайние меры. Я позвала Ричарда и стала демонстративно его кормить. Этого уж Балхаш стерпеть не мог. Уронив свою жертву, он кинулся ко мне со всех ног разбираться, почему его, Балхашкиной, колбасой прикармливают этого наглого немца.
Я погладила собак, скормила им остатки угощения и утащила за ошейники прочь, оставив ежа наслаждаться обмороком в одиночестве.
Геша нашел меня сидящей на нашей завалинке и фальшиво насвистывающей увертюру из «Щелкунчика».
– Че случилось, мал&#225;я?
– А почему ви спгашиваете?
– Я тебя первый день знаю? Ты свистишь или поешь, когда тебе херово или мысли какие смурные в голову лезут. А и то, от хорошей жизни так не запоешь… Колись уже.
Геша был прав. С пением у меня обстояло из рук вон. Что обидно, слух у меня был неплохой, а вот кнопка «воспроизведение» не работала.
– Твоя правда. Подлость я одну задумала Балхашке устроить.
– Че вдруг? Это ж не наш метод…
– Да зашалил кабан рыжий. Очухался, откормился, заскучал. Вопросы всякие нехорошие в голову полезли. Например: «А что будет, если я не послушаюсь команды «фу»?..»
– Так ты ж сама говорила, надо собаку от этого дела отвлекать. Закрутить, запутать, обмануть и все такое. А сама теперь че?
– Ну, кого-то можно обмануть, а кому-то надо и ответить. Балхаш не отстанет, пока не узнает. Понимаешь, какое дело, Геш… У кавказцев очень четкое разграничение чужие – свои. А у Балхаша сейчас никого своих нету. Хозяин его был слизняк, и пес привык сам по себе… Такая сама-себе-собачка…
– Ты гонишь. К тебе он идет нормально, ко мне – нормально.
– До поры до времени. Мы его кормим, холим, чего ж не идти? Конфликтных ситуаций не было пока. Мы его и не знаем, по сути. Спящая красавица, а не собака.
– Будешь будить?
– Ага. Завтра устрою ему шайтан-сюрприз. Школа Цезаря.
– Бить, что ли, собираешься? На меня не надейся, это я пас…
– Да с ума сошел. Мосол с горчичкой…
– А, так это совсем другое дело. Горчичников купить?
– Геш, их нет нигде, я дома подрежу. Костей купи, пожалуйста, если не трудно.
Утром Геша старательно соскреб с горчичников напыление, щедро натер этим делом громадный коровий мосол и потащил в условленное место. Следом отправилась и я с собаками.
Ричард мельком обнюхал кость, соблазнительно вытарчивающую из травы, а Балхаш сразу залип.
– Фу, Балхаш, – сказала я предостерегающе.
Балхаш наклонился, раскрыл над мослом пасть и глянул на меня хитренько, с ленинским прищуром.
– Фу, Балхаш! – повторила я громче.
Пес припал на передние лапы, потом рухнул крупом, устроился поудобнее, обнял мосол и…
И через тридцать секунд обливался слезами, чихал, тряс головой, тер нос лапами.
– Горько! – резюмировала я. – Эх ты… Сказали же «фу», дура рыжая. «Фу» – это фу, понимать надо. – Я подошла, вытащила из старенького ягдташа, который всегда носила с собой, двойной бутерброд, раскрыла собаке рот и сунула туда половинку маслом вниз, как в комод. – Жуй, балда…
Балхаш пожевал и стал ронять куски, выпихивая их языком – все еще было горько. Я повторила процедуру, дала ему большущий кусман хлеба зажевать, а потом отвела собак на речку, где Балхаш провел с полчаса, сунув морду в воду по самые обрезанные уши и пуская пузыри.
После этого случая Балхаш намертво уверовал в мою магическую силу и в волшебное слово «фу», способное превратить любую вкусную и прекрасную вещь в отвратительную дрянь.
Мы подружили с ним еще несколько дней, уже без всяких злых шуток, а когда Балхаш впервые встал в вольере и залаял на каких-то незнакомцев, входящих в ворота, я сказала Геше:
– Все. Отдавать пора.
– Так он же сырой еще. Рано…
– Геш, его работать уже на месте надо, в «его» дворе. Пусть там осваивается. Нечего ему к нам привыкать – дольше переучивать.
Я позвонила дяде Жоре, сообщила, что воспитанника можно забрать, и спросила, готов ли для него вольер (мы договорились, что он построит вольер для Балхаша).
– Готовы хоромы, жду давно.
– Так мы сегодня вечером его и приведем. Заодно с братом вас познакомлю.
– Давай, дело хорошее, – сказал дядя Жора.

Глава 40

Тем же вечером я вела Балхаша, а Геша нес его личные вещи – тазик для еды и матрас, набитый сеном, – пес был гораздо более активным, чем поначалу, и я решила, что так он перенесет свой новый переезд спокойнее.
Дядя Жора встречал нас шумно:
– Гек, зырь, кого к нам привели. А? Вот это бычара! А рыжий, а? Мохнатый шмель… Ну откормила ты его, Славка, поперек себя шире!
– Да не толстый он, дядя Жора, просто покрепче стал.
Балхаш и Гектор обнюхались с интересом, других эмоций в отношении друг друга пока не выказали.
– А погладить даст? Или теперь только тебя признает?
– Знакомтесь, ничего. Он смирный.
Дядя Жора погладил Балхаша, тот его обнюхал. Вид у пса был сонный – на всякий случай. Он пока не разобрался, чего от него хотят.
– Дядь Жора, давайте его на постой определим. Вот его миска, покормите. Мы нарочно не кормили вечером.
– Ага, щас я. – Дядя Жора сказал Геку «свои» и убежал в каптерку за ужином для Балхаша.
Я же завела кавказца в вольер, кинула в углу матрас.
– Ну что, Балхаш? Теперь тут твое место. Ты не грусти, я еще завтра приду и потом еще приходить буду, пока не привыкнешь.
Вернулся дядя Жора, поставил перед псом миску с щедрой порцией мясной каши. Балхаш чинно сидел и ждал команды.
– Скажите ему «можно».
– А чего, так не будет? Ну дает! Можно, Балхаш, можно. Ешь.
Балхаш неспешно приступил к еде.
– Видите, он пока кого угодно слушается. Но это мы исправим со временем.
– Да разве ж я сомневаюсь? Ты – молоток, Славка! Кобло прям заколосилось. И был здоровый, а тут… Ну, мы дали! Совсем с этими собаками дурканулись. Что ж ты, с кобелем меня познакомила, а с братом?
Мужчины поручкались, окинув друг друга быстрым взглядом.
– Рад, рад, – сказал дядя Жора. – Ну, чего? Молоток у тебя сеструха. Голова!
– Да, – Геша приобнял меня за плечи, – не по годам. Котелок варит…
– Так чего? Может, за знакомство? По маленькой?
– Не-не-не, нам, татарам, это дело строго противопоказано. Я – токо пиво. Вот Балхашке, к слову, тоже пивка с яйцами не вредно…
– Не давайте, – высунулась я из-под Гешиной руки.
– Ну чего ты опять? – возмутился Геша. – Чем плохо? Шкура вон заблестела сразу…
– Не понимаю я ваших базаров, – покачал головой дядя Жора. – Так че, сколько я вам за собаку должен? Ну, за воспитание в смысле?
– Дядь Жора, давайте потом.
– Чего вдруг «потом»?
– Георгий Андреич, работать еще с собачкой. Вот она и не хочет. Примета плохая – заранее, – пояснил Геша.
– А, понял. Это я понял… когда толком объяснить – так все сразу и понятно.
– Дядь Жора, мы с Федор Сергеичем договорились завтра в девять встретиться. Вы можете Гека отвести, а я зайду к вам, с Балхашем помогу…
– Ага… да. Помню я… Ну, ты не дергайся, я сам все сделаю.
– Да как же вы с двумя собаками?
– Ничего. Справлюсь.
– А если Балхаш с вами не пойдет?
– Справлюсь я.
Я хотела еще что-то сказать, но Геша положил мне руку на плечо:
– Воля ваша. Ну, мы пойдем тогда?
– Давайте. – Дядя Жора опять пожал Геше руку. – До завтра.
Мы вышли за ворота, и я спросила у Геши:
– Ты чего меня с темы сдернул?
– А ты не видела – мялся он?
– Ну мялся и мялся. Мало ли?
– Много ли. Может, у него баба в каптерке дожидается или деловой какой-нибудь. А ты никак не отстанешь. Таких людей в угол загонять ни к чему. Повис вопрос – так и отстань, поняла?
– Поняла. Чего ж не понять? Когда толком объяснить – так все сразу и понятно…
Геша рассмеялся и дал мне подзатыльник.

Дядя Жора опаздывал.
Я разглядывала Федора Сергеевича, который сидел на старом, хроменьком (вот опять!) стульчике у стены инструкторского домика и блаженно жмурился на утреннее солнце.
От улыбки станет всем светлей, да. У Федор Сергеевича улыбка была страшненькая, кривая – шрам не давал уголку губ подняться вверх, – но очень славная. Joies de la vie, вот что было в этой улыбке. В романах так описывают хорошеньких женщин – «вся радость жизни была в ее улыбке». Федор Сергеевич не был хорошеньким, но эта радость жизни сквозила в каждом его движении, в улыбке, в манере говорить.
Простой вопрос – простой ответ. Чему радуется этот немолодой, искалеченный, одинокий человек? Жизни. И не было в этом ни натуги, ни нарочитого мужества, одна радость, такая, какими бывают пузырьки в газировке, только радость Федора Сергеевича никак не выдыхалась. Поэтому я и любила на него смотреть. Мне казалось, что у меня – тоже так. Только у меня не было еще никакой тяжелой жизни.
– Где же это наш Георгий Андреевич? – сказал Федор Сергеевич, взглянув на часы.
– А вот он. – Я увидела дядю Жору, который шел в нашу сторону, один, без собак.
Мы сразу напустились на него с вопросами: «А где Гектор? А Балхаш что, не пошел с вами? А что случилось?»
– Ну… это… Балхаш – нормально… Гуляли утром. Как ты велела – на веревке, с узлами. Споко-о-о-ойный. А я, это… Сергеич… Я чего сказать хотел… Тут такое дело… В общем… Как бы это… Ну, ты вкупись… Короче, это… Так я о чем… Ну, это…
Федор Сергеевич, пытаясь уловить мысль дяди Жоры, следил за ним, как змея за дудкой.
– Большо-о-ой теленок будет, – пробормотала я.
– А? – обернулись ко мне мужчины.
– Дядя Жора долго телится. Вот я и говорю…
– Славка! Не хами! – сказал с укоризной Федор Сергеевич.
– Не, Сергеич, я чего сказать хотел… Про Гека… Нехорошо выходит, это… Ну, с Геком… Выходит, я его поматросил и бросил… Молодого взял… Так я о чем… Нехорошо это… Ты вот что… Сергеич… Уступи мне Гека… вот что… Любые башли плачу…
– Вы, Георгий Андреевич, со своими деньгами… – начал Федор Сергеевич, а я закончила:
– …уже всех заманали…
– Славка! Да что ж это такое! Георгий Андреевич, дело не в деньгах, мы же договаривались…
– Не, ну я ж по-братски, без обид… Про договор я помню… Ну я ж по-братски… прошу… Уступи ты мне Гека! Нехорошо выходит… А ты ж себе в питомнике своем наберешь кого захочешь… А?
– Даже не знаю… Да зачем вам две собаки, я извиняюсь?
– Зачем, зачем… Затем… Я знаю зачем… Уступи, Сергеич… А?
– Ну… пусть Гек поживет у вас, пока Балхаша обучать будем… Но потом-то…
– А-а, ладно! Нате, пейте мою кровь! – Дядя Жора вдруг разгулялся и даже рябчика рванул на груди. – Ну прикипел я к мусорку! Душой прикипел… Сам удивляюсь, но такое дело… Уступи, а?
– Ну-у… Славочка, как ты думаешь?
– Ваши дела, – я пожала плечами, – как хотите. Правда, Балхаш моложе и сильнее Гектора, может и прищемить… Да и вообще, Балхашу бы, конечно, одному вольнее было.
– Не, ну Дика ж он не щемил? – встревожился дядя Жора.
– Так я Балхаша на конюшенный двор и не выпускала. Поэтому вам его пораньше отдали, чтобы у него своя территория была.
– Так это… Ну ты ж можешь научить, чтоб они не бычили один на одного?
– Нет уж. Фигушки. Сами занимайтесь. Вам все равно кавказца дальше учить у Федора Сергеевича. Записывайтесь к нему в группу.
– Да ну, я ж не школьник… Оно мне все по хер, мне надо, чтоб охрана была и кобели не грызлись…
– Ой, хватит врать, дядя Жора. Стыдно. Было бы вам все по хер, вы бы Гека отдали или вторую собаку не брали. Взяли? Интересно вам? Так занимайтесь. Или пацаны засмеют?
– Славка! Не хами! Да что ж ты за человек такой, в самом деле! – сказал Федор Сергеевич.
– Не ругай ее, Сергеич, не надо. – Дядя Жора улыбнулся, вздохнул и с каким-то облегчением расправил плечи. – Правду говорит. И кто бы знал, а, что оно так обернется?.. Эх, ладно, записывай меня… Буду учить бычару рыжего… А с Геком-то как?
– Что ж с вами делать… Пусть остается… А с собаками я вам помогу разобраться, ничего.
Федор Сергеевич улыбался. Дядя Жора улыбался. Я же чуть не прыгала, радуясь неизвестно чему. Одно меня беспокоило – раз дядя Жора все сидит как пришитый на лодочной станции, значит, тоскует по своей Таисии Алексеевне, не прошло у него. И я сказала:
– Дядь Жора, а раз теперь есть Балхаш, вы бы Гека могли с собой брать… Ну в свою квартиру… Чтоб и не одному, и собак чутка развести…
– Чего? А, не, это вряд ли… Дочка с север&#243;в вернулась третьего дня… С мужем… Я им хату и уступил. А чего мне надо? У меня есть все… Не буду молодым мешаться…
– Ну, ладно. Извините. Мне на тренировку. А к Балхашке я зайду вечером, вы не беспокойтесь, и еще заходить буду, чтобы ему проще привыкать было.
– А как же? Заходи. Куда мы без тебя? Смотри только, не обмани. Ну, давай краба!
Я протянула руку, и дядя Жора бережно пожал ее кончиками пальцев.

Я помахала на прощанье Федору Сергеевичу и дунула к конюшне.
Бежала я быстрее ветра, хотя никуда не опаздывала – до тренировки был еще почти час. Я чувствовала себя как человек, вернувший долг, который с него никто не требовал, я чувствовала радость и облегчение, я чувствовала себя такой легкой, что, казалось, если сейчас подпрыгну как следует, то полечу. Пусть низенько, над самыми деревьями, но полечу.
Вот и все, думала я. Все. Теперь-то Ричард точно мой.
И это было так глупо – я ведь с первого дня знала, что Ричард – мой пес, что я его никому не отдам и ни за что с ним не расстанусь. А дядя Жора – он и не собирался отнимать у меня собаку, в мыслях не держал.
Я не могла бы объяснить, чему так радуюсь, даже себе и решила не думать об этом, просто радоваться.
Была суббота, легкая тренировка, короткий день. После занятий я отпросилась у Геши, расседлала Зоську, свистнула Ричарда, и мы поехали на реку.
Конец августа, день солнечный, но не жаркий – звонкий, ветреный.
Ричард уплыл за палкой – он любил плавать далеко, Зоська же, наоборот, любила стоять на мелководье и бить ногами по воде – так, чтобы брызги летели ей на брюхо.
Я сидела на берегу, грызла яблоко и думала: как хорошо, что дядя Жора теперь не пропадает один, как паук, на своей лодочной станции, что у него есть всякие друзья – Федор Сергеевич, и Тарас, и другие с площадки. И собаки. А Федор Сергеевич… Ну он-то крепкий орешек… За него нечего волноваться.
Я смотрела на Зоську, на Ричарда, который плыл назад с палкой, смешно задирая морду над водой, и думала: вот ведь я – счастливый человек. Все у меня есть – и лошадь, и собака, а что еще нужно человеку для счастья?
«Шашка и ружье», – подсказал ехидный внутренний голос, и я рассмеялась, выбросила хвостик от яблока, подошла к Зоське и повела ее в воду.
Нет, ружье мне ни к чему. Вот лето бы. Хорошо бы, лето было всегда…